ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Из будущего прямо в Сталинград 43-го. Но не для того чтобы изобретать командирскую башенку, перепевать Высоцкого и лично побеждать всю армию Гитлера вкупе с его союзниками.
Нет.
Бои закончились. Фронт ушёл на запад.
И настало время строить. Превращать символ стойкости страны в символ её возрождения.

После бессонной ночи ехать на работу всегда тяжело, но существует такое русское слово «надо». К тому же еще глубокой ночью меня посетила тревожная мысль: куда именно Андреевы приведут своего внука? Этому восьмилетнему мальчику, который на протяжении трех последних лет видел только горе и страдания, необходима не только любовь близких людей. Любовь — это, безусловно, самое главное. Однако ему нужен еще и самый обычный, банальный домашний уют. Поэтому, когда Виктор Семёнович рано утром уехал в партийный дом, я немедленно помчался в управление треста.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тишина, только где-то далеко лает собака и слышен гул грузовика.

Наконец дверь роддома открылась. И в этот миг всё исчезло: город, ещё идущая где-то далеко война, чужие заботы, боль в ноге. Осталась только Маша, показавшаяся на пороге. Она вышла, моя родная и любимая. Ей всего двадцатый год, а она уже мама двоих малышей. Это казалось невероятным, но её лицо светится спокойствием и усталой радостью.

Маша шла медленно, чуть неуверенно, как будто заново училась ходить. В руках она держала два одинаковых свёртка, туго перевязанных голубыми лентами. Оказывается, традиция дарить такие ленты на выписку существовала и сейчас. У Веры Александровны в старом сундуке хранился целый десяток таких лент, припасённых ещё до войны. А вместе с ними несколько комплектов пелёнок и распашонок, крошечных шапочек и прочего необходимого маленькому человеку, только что появившемуся на свет.

И очень ценное, но мало заметное. В сундуке оказалось ровно пятьдесят марлевых подгузников. Все они были ровными, аккуратно подшитыми вручную, словно музейные экспонаты.

Теща этим меня сразила наповал. Оказывается, эти запасы она сделала задолго до войны, когда Маше исполнилось шестнадцать. Она всё хранила для внуков.

Позади Маши стояли две акушерки в накрахмаленных халатах, готовые в любую секунду прийти на помощь. Рядом с ними кто-то из докторов. Маша сделала шаг вперёд, останавилась и посмотрела прищурившись на яркий свет. Я понимал: сейчас для неё всё новое, даже этот воздух. После палаты он наверное казался невероятно сладким и свежим.

У меня в груди что-то обрывалось. Я сделал шаг навстречу на секунду боясь оступиться, будто снова учулся ходить. Земля уходила из-под ног, но я справлился.

— Ты… — только я и выдохнул. Слова внезапно куда-то изчезли, язык будто прилип к нёбу.

Она устало улыбнулась. Улыбка у неё добрая и немного устало-счастливая, хотя выглядела Маша неожиданно хорошо. Даже не подумаешь, что всего несколько дней назад она родила двоих сыновей. Мне захотелось встать по стойке «смирно» перед этой улыбкой, отдать честь, как самому дорогому командиру.

К Маше тут же подошла её мама. Вера Александровна сдержанна и строга, но в глазах у неё блестели слёзы. Она сразу же склонилась над свёртками: что-то поправила, одёрнула и проверила. Как, собственно, ей и положено как бабушке и как женщине, знающей в этом толк.

— Ну что ж, — сказала она негромко, но твёрдо. — Справилась. И чего боялась?

Я протянул цветы: изумительные белые гортензии, такие пышные и свежие, словно только что из рая. Их раздобыл, конечно, Николай Козлов, наш незаменимый товарищ по снабжению. И вдруг я понял, что руки у Маши заняты свёртками с малышами и стоял как мальчишка, не зная, что делать дальше, нелепо себя чувствуя.