Твои ребята потянут такое дело?
Игнат нахмурился, тяжело вздохнув:
— Потянуть-то потянут… Только голодать будут. Им же теперь на рынке не подработать, ежели займутся всё разузнать. Мамкам с папками копейку не принести.
— Заработок мальцам я организую, — уверенно отрезал я, а в голове уже складывалась схема. — Пусть тащат ко мне всякий сломанный хлам. Самовары худые, лампы керосиновые, часы. Только вот что: строго без воровства! Узнаю — руки переломаю.
— А… для чего ж? — немного оторопел Игнат.
Может быть, он думал, что я буду из рухляди оружие собирать, кастеты паять или булавы? Нет, мы пойдём другим путём.
— Я всё это буду чинить, — просто ответил я. — Приводить в божеский вид. А на готовое поставим кого-нибудь из твоих на рынке, пусть торгуют. Если, конечно, вообще найдете, что чинить.
Глаза Игната загорелись азартом.
— Найдем! — радостно выпалил он. — Из богатых домов господа часто всякое выкидывают. Уж чего-чего, а барахла мы сыщем горы!
Он даже вскинул руку, изображая мне высоту этого монблана. Ну-ну, посмотрим.
— Вот и отлично. Выручку будем делить по-честному, а часть откладывать в общую кассу, на нужды дела. Ну а пока…
Я сунул руку в карман галифе и, нащупав холодный металл, вытащил серебряную полтину. Монета тускло блеснула в полумраке. Я вложил ее в широкую, мозолистую ладонь Игната.
— Это аванс. Чтобы твои разведчики с голоду ноги не протянули.
— Ну ты и богатей… — уважительно, с ноткой искреннего восхищения усмехнулся Игнат, пряча серебро.
— Нет, Игнат. Пока что я не то что не богатей, я — нищий, — жестко отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Но заруби себе на носу, и пацанам своим передай: я вас не брошу. Со мной у вас будет хлеб. Не завтра, да. Придется сжать зубы и потерпеть. Но он будет, я обещаю. А если начнете шевелить мозгами, будете работать вещи найдёте стоящие, не хлам, а те, коим лишь умелых рук не хватало… мы это продадим. И тогда мы точно вырвемся из грязи. Это, если хочешь знать, и есть самый верный способ.
— Пока что… не богатей, — медленно, словно пробуя слова на вкус, повторил Игнат.
В его глазах, вечно настороженных и злых от постоянной уличной грызни за выживание, мелькнула отчаянная надежда. Он хотел верить. Они все, эти полуголодные оборванцы, мечтали вырваться из беспросветной нищеты. Потому готовы были взяться и за мутные делишки Буримова — ведь они сулили лишнюю копейку, а может, и рубль.
И потому я должен был переубедить их. Сегодня Игната, а завтра, и других. И хотя в жизни никогда не был оратором, теперь верил, что смогу: я ведь говорил не как пустой прожектёр, а как командир, ставящий боевую задачу — с абсолютной, несгибаемой уверенностью в успехе.
Но всё-таки шлифануть стоило.
— Но запомни крепко, — я шагнул к нему вплотную, чеканя каждый слог.






