Те Волынские, что на Белгородчине и Рязанщине сейчас в нищете и захудалости живут, долго не протянут. Да и московские рода потихоньку угасают – не даёт Бог им деток, видимо в наказание, что Волынь покинули.
Так же как князья Острожские в Польше – сорок лет назад их горделивый княжеский род пресёкся. Только я один остался из прямого потомства короля Даниила Романовича! Пора настала нам прежнее княжество возрождать! Я так помыслил, боярин. Если есть одна Галиция на западе, то почему бы не быть другой, но уже на востоке, православной и вольной? Смотри, что от предков наших осталось!
Юрий достал из шкафчика золотой обруч с зубчиками, украшенный драгоценными каменьями. Алмазы и рубины сверкнули в лучах солнца, когда Галицкий положил реликвию на стол. Выглядело всё крайне внушительно для любого посвященного в тайну.
– Вот королевский венец князя Даниила Романовича, как сказано «короля Галиции и Людомерии». Эта надпись такая же на латыни вот на этом кресте, что от него в наследстве у меня.
Юрий достал из-под ворота рубашки рубиновый крест, снял его с шеи и положил рядом с короной. Затем достал золотой перстень и круглый серебряный печатный столбец:
– А это печати княжеские, такие как на грамотах, что ты смотрел. Вот всё моё наследие дедич и отчич!
Иван Петрович принялся рассматривать реликвии, внимательно и почтительно, не притрагиваясь руками. И поднял голову, в глазах блестели слёзы. Глухо произнёс:
– Не знал про то, князь Юрий Львович! Не ведал ни сном, ни духом. И что делать – я ведь три деревеньки в Поместном приказе получил недавно. Пожгла их татарва…
– А потому ты перед царем чист! Чтобы восстановить порушенное, тебе придётся христарадничать у богатых родственников в Москве, и не факт, что они тебе хоть немного денег дадут. Ведь вы для них «худородные», с которыми знаться невместно!
Возвращаться к пепелищу, тем более не
родимому, чтобы там жена твоя любимая с дочерью страдали от воспоминаний тягостных, не стоит. Да и людишки твои здесь остаются – никто не пожелал возвращаться. Говорят, боярин наш добрый и справедливый, но, поди, другого помещика поставят – то взвоют все разом!
От слов Юрия Иван Петрович согнулся, будто фразы превратились в тяжёлые камни и легли ему на плечи, придавив тяжкой ношей. А Галицкий продолжал гнуть свою линию:
– Не идёт народ, освобождённый из крымской неволи, обратно за Северский Донец! Не желает терять обретённую здесь вольность. Хотя некоторые уходят – но лишь для того, чтобы забрать семьи и родных, и потом бежать всем вместе сюда. Каждый день беглецы Донец переходят, редко по одному, чаще до десятка числом и более! А иногда и толпами – и не боятся оказаться на краю «Дикого поля». Видимо, дома жизнь горькой стала.






