ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я нырнул в реку в двадцать первом веке, а вынырнул в восемнадцатом. В одних трусах, без документов и денег. Деревенский староста сдал меня в рекруты вместо своего сынка, и вот я уже стою перед строем, привязанный к ружью, а по спине бьют шпицрутенами.
Сто ударов за снятый парик. Добро пожаловать в русскую императорскую армию.
Я не привык, чтобы меня держали за бесправную скотину. Я знаю, что будет дальше: Гросс-Егерсдорф, Цорндорф, взятие Берлина. Только в учебниках не написано, доживу ли я до этого момента.
Из рекрута — в офицеры. Из грязи — в дворяне. Через кровь, муштру и порох. А премьер-майор Рамзай ответит за мою изувеченную спину.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я шагал с фузеёй наперевес, лёгкой, как пушинка, длинный острый штык покачивался впереди, словно выискивая цель. Слева шагал Трифон, справа шагал Григорий. Трифон мрачно улыбался, Григорий хищно скалился, и я понял, что тоже улыбаюсь в предвкушении кровопролития. Будто с меня слетел наконец тонкий налёт цивилизации, а осталось только первобытное ясное понимание, или мы, или они. Других вариантов не будет, компромиссы уже невозможны.

Даже и не подозревал, что такое возможно, что я, человек из двадцать первого века, который не то, что убивать, даже и драться-то не любил, буду испытывать эйфорию от того, что шагаю плечом к плечу с боевыми товарищами. Со своими побратимами, любой из которых шагнул бы за мной и в огонь, и в воду, и я для них сделал бы то же самое.

Вокруг густой пеленой висел удушливый дым, кто-то позади даже начал кашлять с непривычки. По нам стреляли, боковым зрением я замечал порой, как падают люди, а на их место встают новые, просто перешагивая убитых и раненых. Иваныч носился рядом, гневными окриками заставляя нас держать строй, и я никогда не видел его таким разъярённым.

Полковые и ротные знамёна полоскали на ветру, единственное, что можно было хорошо различить в дыму. Взгляд выхватывал перекошенные лица пруссаков, синие пятна мундиров с белыми перевязями, чёрных орлов на знамёнах. Когда мы подобрались достаточно близко, сзади прозвучала новая команда.

— На штыки! — прозвучал зычный голос ненавистного мне премьер-майора Рамзая.

Мы не побежали, лишь немного ускорились. Но и этого было достаточно, строй пруссаков дрогнул. Не весь, храбрецов тоже хватало, но они ничего не могли нам противопоставить.

Я сделал длинный выпад штыком, вся первая шеренга сделала то же самое, вторая колола сверху, из-за наших плеч. Точно безжалостная машина, рота колола штыками, не разбирая, кто стоит у неё на пути.

Мой штык вонзился в живот длинноусому худому пруссаку, по синему мундиру начала расползаться тёмная кровь. Канонада боя сменилась истошными криками и воплями, лязгом железа и оглушительным стуком моего собственного сердца.

А затем бой превратился в стремительную рукопашную свалку.

В кино рукопашную схватку показывают совсем иначе, совсем не так, как в жизни. Там нужно, чтобы главный герой красиво порхал от одного противника к другому, эффектно изничтожая недругов. В жизни это больше похоже на давку в утреннем автобусе. Только с оружием в руках. Плотная, потная, хрипящая давка, где нет места красивым выпадам и широким замахам, где всё решают полшага и доля секунды, а мир сжимается до крохотного пятачка.

Всё, чему я научился у Климова, теперь использовалось в бою. Отбив, укол, провернуть, выдернуть. То, чему учил Григорий, тоже, не стоять на месте, бить подло, грязно, не смотреть в одну точку, смотреть целиком.