ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я нырнул в реку в двадцать первом веке, а вынырнул в восемнадцатом. В одних трусах, без документов и денег. Деревенский староста сдал меня в рекруты вместо своего сынка, и вот я уже стою перед строем, привязанный к ружью, а по спине бьют шпицрутенами.
Сто ударов за снятый парик. Добро пожаловать в русскую императорскую армию.
Я не привык, чтобы меня держали за бесправную скотину. Я знаю, что будет дальше: Гросс-Егерсдорф, Цорндорф, взятие Берлина. Только в учебниках не написано, доживу ли я до этого момента.
Из рекрута — в офицеры. Из грязи — в дворяне. Через кровь, муштру и порох. А премьер-майор Рамзай ответит за мою изувеченную спину.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Передний конь взвился на дыбы, сбрасывая седока, другой кувырнулся через голову, остальные ринулись в стороны, понимая, что здесь им ловить нечего. Егорка сунулся было добить вылетевшего из седла кавалериста, но Трифон сгрёб его за шиворот могучей лапищей и поставил обратно в строй.

— Стоять велено, — рыкнул он.

— Заряжай! Кто пуст, заряжай скорей, они вернутся! — хрипел

я.

Жутко хотелось пить, дым сушил и драл горло, во рту открылся филиал пустыни Гоби. Два глотка воды в моей фляжке давно уже выпиты, она болтается пустая.

Драгуны не вернулись. Отлетели в дым, потеряв нескольких человек, и больше конница вблизи не показывалась. Раненый конь бился рядом, страшно, жалобно крича, и Григорий, на миг покинув строй, прикончил его ножом. Единственный акт милосердия, который я от него увидел за всё время, и тот достался коню.

Дым разлетелся рваными клочьями, и я увидел, как у ротного знамени оседает на землю капитан Далевский.

Он не падал, он цеплялся за древко, за знаменосца, медленно опускаясь всё ниже и ниже вместе со знаменем, по белому чулку от бедра вниз расползалась тёмная кровь. Знаменосец пытался его удержать, и его, и знамя, но вокруг кипело сражение, и это давалось ему непросто. Поручика Ефимова нигде не было видно ещё с самого леса, из офицеров при роте остался только Клеркер, он дрался у знамени, не слишком умело тыкая в неприятеля шпагой.

— Трифон, за мной! — рыкнул я.

До знамени добрались за считанные мгновения. Далевский был в сознании, белый как полотно, и при моём виде его брови сурово сдвинулись.

— Строй! Строй держите, канальи! — гневно прорычал он.

— Держим, вашбродь… Трифон, взяли!

Трифон взял капитана под мышки, я подхватил за ноги, и мы вдвоём оттащили его за нашу кучу, за спины. Рана на вид была плохая, но только на вид, пуля прошила мякоть бедра, кость не задета, я понял это по тому, как капитан опирался на раненую ногу, пока мы его тащили.

Выше бедра я затянул жгут из капитанского же ремня, закрутил обломком шомпола, туго, но не слишком. Руки мои, хоть и были по локоть в крови, не тряслись нисколько, хоть часы разбирай.

— Жить будете, вашбродь, через мясо прошла… — сказал я. — Кость цела, кровь остановим… Через полчаса жгут ослабить, ясно? Полчаса!

Далевский хмуро смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде перемешивались благодарность, удивление и неверие.

— Гусев, ты откуда это всё…

— Потом, вашбродь! — перебил я старшего по званию.

Капитан попытался встать, и я, нарушая всякую субординацию, надавил ему на плечо, укладывая обратно на землю.

— Лежать, ваше благородие, не вставать, если не хотите, чтобы дохтур вам ногу по самую задницу отпилил, — строго сказал я. — Клеркер у знамени, Климов роту держит, а вам лежать надо.