ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Вот ссылка на первый том:
Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Враньё. Перед глазами проносятся плиты перекрытия и куски бетона. Ну а потом — новый мир, средневековье, чужое тело и печь, которую надо сложить до возвращения заказчика.
Ну и система которая ненавязчиво намекает, что я или стану сильнее, или умру...

Что-ж, Хорг ушел и неизвестно, когда вернется. Надеюсь, что не быстро, ведь задачу он поставил действительно интересную. Приступить к разбору, или что-то вроде того, уже и не помню, ведь все мысли сразу занял сухой инженерный анализ. Обошёл вышку по кругу, не торопясь, внимательно разглядывая каждую, даже казалось бы незначительную деталь. Четыре столба из брёвен толщиной сантиметров двадцать пять, вкопаны в землю без какого-либо подобия фундамента, просто воткнуты и утрамбованы. Наверху площадка из жердей, связанных верёвками и частично прибитых гвоздями.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Перед дверью трактира остановился и сделал несколько глубоких вдохов. Нет, нельзя давать волю эмоциям, надо высказать этому утырку всё что думаю, чтобы в следующий раз не навязывал Хоргу выпивку, и уйти. Даже не потому, что жалко Хорга, мол, бедненького и несчастного целенаправленно спаивают.

Пить или не пить — это его выбор и его ответственность, никто насильно в глотку не заливал. Но подсовывать алкоголику новую порцию, зная, что он не остановится, только ради того чтобы срубить пару лишних монет — это уже за гранью. Подлость даже не корыстная, а какая-то мелочная, от которой хочется не столько ударить, сколько отвернуться и больше никогда не подходить.

Вроде немного успокоился, толкнул дверь и шагнул внутрь.

В трактире было тихо и немноголюдно, утро ещё раннее, и завсегдатаи только начинали подтягиваться. Несколько человек сидели над тарелками, уткнувшись в свою похлёбку, кто-то негромко переговаривался у окна. Хозяин стоял за стойкой, протирал кружку тряпкой, и едва увидел меня, его лицо сменило выражение с сонного безразличия на мгновенную, лютую ненависть.

— А ну пошёл вон, мелкий ушлёпок! — заорал он так, что посетитель у окна подпрыгнул и расплескал свою похлёбку. — Я тут всякую грязь терпеть не собираюсь!

Вроде ведь успокоился, но огонёк в груди вспыхнул заново, и с такой силой, что пальцы на черенке лопаты побелели.

— Я-то уйду, не переживай, мне твоя рыгальня даром не нужна, — голос прозвучал ровнее, чем ожидал, хотя внутри всё кипело. Поднял бутылку на уровень его глаз, чтобы видел и он, и все, кто сидел за столами. — Но ты опять впарил Хоргу свою сивуху, так что запомни раз и навсегда: ни к нему, ни ко мне за помощью чтобы не обращался. Пусть у тебя рухнет эта гнилая хибара, мы ни за какие деньги тебе чинить и строить ничего не будем.

— Ах ты щенок, — хозяин побагровел так, что казалось, от его лица можно прикуривать. — Ещё мне высказывать собрался⁈

Он швырнул тряпку на стойку, выскочил из-за прилавка и

бросился ко мне, засучивая рукава на ходу. Мужик выше и шире меня, привык к тяжёлой работе и привык, что в его заведении последнее слово всегда за ним. Видимо, решил вышвырнуть оборванца раз и навсегда, а заодно наконец проучить за прошлый раз.

Но я остался на месте. По рукам пробежало знакомое тепло и впиталось в лопату, которая сама собой развернулась штыком вперёд, в сторону набегающего трактирщика. Не угрожающе, а скорее предупреждающе, как шлагбаум, который ещё можно объехать, но лучше не пробовать.

— А ну прекратить!

Голос ударил так, что зазвенела посуда на полках, а один из посетителей у окна поперхнулся и закашлялся. Не крик даже, а рык, явно усиленный Основой, низкий и вибрирующий, от которого задрожал воздух в замкнутом помещении.