ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Первый том тут —
В нашем мире я был гениальным хирургом. Теперь я — Илья Разумовский, никому неизвестный адепт-целитель, без гроша в кармане и с минимумом магии в теле, заброшенный в мир альтернативной Российской Империи, где целители творят чудеса «Искрой». Мой единственный козырь — знания из прошлой жизни и странный дар «Сонар».
Ну, и еще говорящий бурундук-фамильяр с отвратительным характером, который почему-то решил, что я — его избранный.
Пусть я работаю на «скорой» с напарником-алкоголиком и знаю, что такое недоверие и интриги коллег, но второй шанс дается не каждому, и я намерен использовать его по полной! Ведь настоящий лекарь — это призвание, а не ранг в Гильдии Целителей.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Кто-то написал алхимическую программу, набившую человека Искрой и запечатавшую её в камень. Тот, кто умеет запечатывать, умеет и вскрывать. Рано или поздно за накопителем придут, и мне очень не хотелось, чтобы к этому моменту накопитель всё ещё лежал в моей процедурной.

— Айла. Если ничего не делать, сколько Искра продержится в камне?

Летяга качнулась в воздухе, и уши её дрогнули.

— Не знаю, Лукумон. Кристалл твоей матери держал десять лет. Но тот кристалл рос изнутри живого тела и питался от него. Этот мёртвый камень вокруг живой сердцевины. Огонь в нём заперт, а запертый огонь со временем тускнеет. Месяц, год — я не умею считать точнее. Я умею видеть, что сейчас он ещё горит.

Месяц или год. Для решения, которое я уже принял, хватало и недели.

Я накрыл тело простынёй до подбородка, оставив лицо открытым. Покойников накрывают с головой, а статус этого пациента я только что пересмотрел в одностороннем порядке, вышел в коридор и заглянул в ординаторскую. Команда не разошлась спать, вопреки моему распоряжению. Семён и Зиновьева раскладывали на столе плёнки, Грач стоял у доски, остальные сидели по местам, и по лицам было видно, что сон сегодня не предвидится ни у кого.

— Все в процедурную, — сказал я. — Есть новости по вашему пациенту.

Они вошли и встали полукругом у кушетки. Шестеро, в мятых халатах, с воспалёнными глазами. Семён посмотрел на открытое лицо покойника, на простыню, отвёрнутую от лица, и нахмурился. Он первым заметил, что с телом обращаются уже не по протоколу морга.

— Он жив, — сказал я.

Секунды три никто не отвечал. Тарасов медленно выпрямился. Зиновьева сняла очки жестом человека, выигрывающего время. Грач смотрел на меня, и на его сером лице проступило выражение, которое я хорошо знал по самым тяжёлым нашим разборам, — выражение машины, получившей на вход данные, несовместимые с архитектурой.

— Илья Григорьевич, — осторожно сказал Семён. — Я щупал пульс на четырёх артериях. Грач выслушивал грудную клетку. Асистолия три часа, перфузии нет, температура тела двадцать два и падает. По всем критериям, которым нас учили…

— По всем критериям, которым вас учили, он труп, и констатация в шесть четырнадцать была безупречной. Претензий к вам нет и не будет. — Я обвел их взглядом. — А теперь мне придётся рассказать вам то, что я собирался рассказывать позже и в другой обстановке. Бурундука все помнят?

Пауза вышла озадаченной.

— Фырка? — спросил Семён. Имя он произнёс легко, как имя коллеги.

— Фырка. Летающего, наглого и прожорливого. Вы видели его своими глазами и знаете, кто он такой. Так вот, докладываю: дух он не единственный. Духов много, у них своя иерархия, свои законы и свои способности, и часть из них работает со мной. Подробности потом, это разговор на вечер, с чаем и без покойников в комнате.