Сейчас важно одно.
Я кивнул на пространство над кушеткой, где висела невидимая для них Айла.
— Прямо здесь находится дух, чей дар может чувствовать Искру в живых людях. И она утверждает, что в этом человеке Искра есть. Живая, запертая в камне, как мёд в запечатанных сотах, — формулировка её, и мне нечего к ней добавить.
— А Искра… — начал Тарасов и замолчал, доформулируя. — Искра в мёртвых не живёт. Это даже я знаю, а я полевой реаниматолог, мне магическую теорию читали через пень-колоду.
— Именно. Искра гаснет через минуты после смерти. Следовательно, смерть не наступила. Перед нами анабиоз, искусственный, наведённый алхимической программой суррогата. Сердце не остановилось в привычном смысле. Его остановили и запечатали вместе со всем остальным. Жизнь в
этом теле выключена, как рубильником, и рубильник кто-то предусмотрел.
Грач оторвался от доски, на которую смотрел невидящим взглядом, и шагнул к кушетке.
— Это ломает мне всю модель, — сказал он медленно. В его голосе послышалась интонация, которой я не слышал у него со времен дела Елизаветы, — голод. — Я строил модель отравления. Терминальную, с консервацией как побочным эффектом защиты. А если консервация это целевая функция… — он провёл ладонью по лбу. — Тогда сходится всё, что не сходилось. Идеальные анализы были поддержанием кондиции. Суррогат вообще его не убивал. Он его… фасовал.
— Фасовал, — повторила Зиновьева с отвращением и посмотрела на ухоженное лицо на кушетке. — Господи. Он жаловался, что лекарь назначил ему смерть до конца месяца. А лекарь, выходит, назначил ему срок готовности.
Ордынская молча подошла к кушетке с другой стороны и поднесла ладонь к каменной грудине, не касаясь. По кончикам её пальцев пробежало знакомое зеленоватое мерцание, подержалось пару секунд и погасло.
— Глубоко, — сказала она тихо. — Я не достаю. Но там что-то тёплое, Илья Григорьевич. В самой середине. Я всю ночь думала, что мне мерещится от усталости.
— Тебе не мерещилось, — я посмотрел на неё, потом на остальных. — Вопросы веры в духов отложим. Кто не готов верить духу, верьте Лене, её пальцам тут доверяет каждый. Работаем от факта: пациент жив. И значит, у нас снова есть работа.
В ординаторской мы собрались через два часа, когда эксперт Гильдии уехал и бумажная пыль немного осела. Пока Семён сдвигал плёнки, освобождая стол, Фырк наконец добрался до своей подушечки на шкафу.
Горка кешью, простоявшая там двое суток, исчезала с хрустом, слышным только мне, и темп этого хруста сообщал, что некоторые члены команды относятся к воскрешению пациентов значительно спокойнее остальных.
— Варианты, — сказал я и сел. — Любые. Сейчас этап, когда глупых не бывает.






