ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Первый том:
Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Враньё. Перед глазами проносятся плиты перекрытия и куски бетона. Ну а потом — новый мир, средневековье, чужое тело и печь, которую надо сложить до возвращения заказчика.

Опись ущерба светилась даже сквозь крышку походного сундука, и командующий все больше подозревал, что делает она это назло. Днем янтарный отсвет худо-бедно терялся, зато ночами сочился из-под крышки ровной полосой, и часовые снаружи уже дважды справлялись, не надобно ли господину чего, раз господин жжет свечи до самого утра. Господину было надобно ровно одно, чтобы проклятая бумага перестала существовать, но тут выходила заминка, жечь ее мастер отсоветовал лично, предупредив, что бумага прихватит с собой шатер, и проверять это на деле отчего-то совсем не тянуло.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Облизывается на технологию, вздыхает, а по слухам, уже и место у реки себе присматривает, тоже перебираться собрался.

Остались мужики и работящего вида женщины, эти хлопали глазами и поглядывали то на меня, то на старосту. А староста застыл и смотрел куда-то сквозь всех нас разом, поверх голов, не знаю, в астрал свой, наверное, заглянул, у практиков его уровня и не такое бывает.

— И что? — вдруг проговорил он, возвращаясь из этого своего далека. — Здесь порядка сотни человек. Забираешь?

— Вот, кстати, а по деньгам у меня как, все нормально? — уточнил я на всякий случай.

— Недавно было чуть похуже, — пожал плечами староста. — Тридцать пять золотых есть. Точнее отвечу, если загляну в записи, но точно не меньше, и это в золоте, а не бумагах.

Ну, тридцать пять так тридцать пять, посчитать несложно. Сотня человек по десять медяков за человекодень — это десять серебряков в день на всех, а значит, один золотой кормит эту ораву дней десять. Тридцать пять золотых, стало быть, закрывают почти год разом, зима пережидается с запасом, и это раз.

А два — доходы ведь никуда не деваются. Вот прямо сейчас торговцы распродадутся, потянутся к дому старосты и начнут скупать мыло, оценят кирпич, пусть рунного у нас пока и не водится, оценят волосяночную веревку. И вот тогда пойдет жара, только записи успевай вести.

Пока мы со старостой переговаривались и считали, мужики приуныли, начали переглядываться и вздыхать, и по рядам пополз нехороший шепоток.

— Обманули все-таки, — обреченно протянул один. — Нет тут никакой работы.

— Что ж теперь, обратно идти? — поддержал второй. — Там в очередях по полдня стоять…

— Мы же работящие! — возмутился третий, плечистый мужик с ручищами в старых мозолях. — Куда угодно возьмите!

— Так, спокойно, — отвлекся я от подсчетов. — Работа найдется всем, можете даже не сомневаться. Вы еще расстроитесь, когда поймете, сколько ее тут.

— А где ж работать-то? — не поверил первый. — Мастера вон все разошлись.

— Он мастер, — твердо заявил староста и кивнул на меня. — Требую в этом не сомневаться. Лично заверяю.

— Вот, — подтвердил я. — Заверяет. Да и какая вам, по большому счету, разница, мастер я или не мастер? Хоть лох подзаборный, лишь бы деньги платил, правильно?

Кто-то хохотнул, за ним заулыбались остальные, и нехороший шепоток на

этом закончился.

— Все, кто хочет работать, идем за мной. Кто не хочет, не идем. — советовать действовать по инструкции Хорга не стал уж.

Развернулся я и бодро зашагал в сторону своего участка, а за спиной зашуршала, поднимаясь, целая сотня человек. Ощущения, надо признать, занятные, такими темпами скоро собственную колонну водить начну.