ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Первый том:
Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Враньё. Перед глазами проносятся плиты перекрытия и куски бетона. Ну а потом — новый мир, средневековье, чужое тело и печь, которую надо сложить до возвращения заказчика.

Опись ущерба светилась даже сквозь крышку походного сундука, и командующий все больше подозревал, что делает она это назло. Днем янтарный отсвет худо-бедно терялся, зато ночами сочился из-под крышки ровной полосой, и часовые снаружи уже дважды справлялись, не надобно ли господину чего, раз господин жжет свечи до самого утра. Господину было надобно ровно одно, чтобы проклятая бумага перестала существовать, но тут выходила заминка, жечь ее мастер отсоветовал лично, предупредив, что бумага прихватит с собой шатер, и проверять это на деле отчего-то совсем не тянуло.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И ведь смешно, яма моя не воняла ни единого дня, а завоняла у меня в руках, стоило потянуться за призом. Своей же рукой сварил себе нашатырь.

Надежда, впрочем, штука живучая, вдруг дозрела хотя бы часть, так что я проморгался и полез дальше по списку.

Следом пошла белесая муть и стала укладываться плотным илом, и на секунду мне померещилась победа. Только село оно не туда и оказалось не тем. Селитра-то на холоде в осадок не уходит, она висит в растворе до последнего и ждет упаривания, а здесь что-то не так…

Хотя не так пошло, пожалуй, вообще всё, начиная с этого этапа. Проба в кружке в конце концов показала, что осадок иссяк, я выждал, пока все уляжется, слил прозрачное и поставил выпаривать, и веселье пошло по-настоящему. Нашатырь попер валом, на весь участок, раствор вскипел тяжелой бурой пеной, шапка полезла через край, и снимал я ее без остановки, ложка так и мелькала.

По стенкам котелка принялась подгорать органика, потянуло жженым, и к моему костру в такой час не подошел бы, пожалуй, и сам гнилоход. Сурик перебрался на подветренную сторону, повязал тряпку на лицо и оттуда бегал за дровами, а я стоял в самой гуще этого аромата и мешал.

Посреди всей канители из кипятка посыпались белые крупитчатые кристаллики, и сердце дернулось по второму разу, а зря. На дно в горячем идет одна поваренная соль, ее в навозе и моче предостаточно. Собрал я эти крупинки черепком и убрал с глаз долой, соль из выгребной ямы товар специфический, к столу такое не подашь, но и выбрасывать рука не поднялась, пристроим куда-нибудь позже.

Уварил я раствор до крепкого, снял котелок и унес подальше от огня, внутрь легли палочки, за ними нитка с грузиком, которую Сурик раздобыл без единого слова. Осенняя ночь прохлады отсыпает щедро, оставалось глядеть и ждать. Игл не появилось, ни на нитке, ни по стенкам, раствор просто густел по мере остывания, тянулся за ложкой и ни на что больше не намекал. Вот тебе, Рей, и порох. А в мечтах Кейн уже несся на полпути к горам с лопатой наперевес и добывал мне серу. Ага, как же…

С досады я вернул котелок на огонь и выпарил остаток досуха, хотя бы посмотреть, с чем имею дело. На дне собралась темная почти черная липкая масса, не то смола, не то переваренная патока, в горячем виде тянется нитями, а остывая делается вязкой и

упругой, к стенкам прикипает намертво.

Оставалась огневая проба, последнее слово всегда за ней, так что помазал я щепку, просушил ее над жаром и поднес уголек. Селитра на это отвечает вспышкой с шипением, огонек сам бежит по мазку от края до края. Мой образец пшикнул паром и обуглился, добавив на прощание вони, спорить с такой уликой не о чем.

Напоследок я поддал жару, не ради науки, а из чистой вредности, и остаток вздулся пузырями и почернел, а дыма выдал столько, что впору бить тревогу.