Никаких конфликтов, никаких переживаний.
Я молчал. Он посмотрел внимательнее.
— Вы знаете, что стало причиной приступа?
— Знаю.
— Тогда понимаете, о чём я.
— У неё были травмы?
Врач помолчал.
— Синяки на лице и предплечьях. Ушиб грудной клетки. Переломов нет. По её словам, упала.
Я усмехнулся без всякого веселья.
— Конечно упала.
Врач снял очки и вздохнул.
— Я не милиционер. Мне важнее, чтобы ситуация не повторилась.
— Не повторится.
Наверное, что-то в моём голосе ему не понравилось. Он посмотрел на меня дольше, чем требовалось.
— Только не устройте ей новый стресс своими методами.
За сутки уже второй человек давал мне один и тот же совет.
— Постараюсь.
— Именно постарайтесь. — Он поднялся. — На пять минут можете зайти. Не больше. Не рассказывайте ей сейчас ничего плохого. Даже если она будет спрашивать.
— Понял.
— Рюкзак оставьте здесь и халат накиньте.
Медсестра провела меня по коридору. Палата оказалась четырёхместной. Возле окна лежала совсем старая женщина с кислородной трубкой. У двери две койки были заняты. Бабушкина стояла возле стены. Я увидел её и остановился. Наверное, потому что ожидал чего угодно, но не того, что она настолько постарела. Всего год. Вроде бы всего год. Она стала маленькой. Именно это первым бросилось в глаза. Лежала под больничным одеялом, и казалось, что под ним почти никого нет. Волосы стали совсем белыми. На левой щеке ещё оставался желтоватый след синяка.
Я стоял в дверях и не мог сделать шаг. Бабушка повернула голову. Подслеповато прищурилась, потом приподнялась на подушке.
— Серёженька?..
Вот после этого меня едва не сломало. Слезы, которые из меня не смогли выжать ни Афган, ни Ангола, ни госпиталя и даже тюрьма, предательски подкатили к глазам. Я дошёл до кровати и сел на стул.
— Привет, бабуль.
Она смотрела на меня так, будто не верила.
— Ты откуда?
— Из Москвы.
— Тебя отпустили?
— Отпустили.
Она потянулась рукой, и я сразу взял её ладонь. Холодная. Сухая. Очень лёгкая.
— Насовсем?
— Насовсем.
Это было не совсем правдой. Через десять суток мне предстояло вернуться в Москву, а потом кто знает куда. Но сейчас это было совершенно неважно. Бабушка закрыла глаза. По щеке медленно потекла слеза.
— Я знала, что ты не виноват.
Я отвернулся, по моей щеке тоже текли слезы, я едва держался.
— Бабуль, врач сказал тебе не нервничать. — С трудом собравшись, хрипло сказал я.
— А я не нервничаю.
— Ты плачешь.
— Это другое.
Я усмехнулся. Всё та же. Она сжала мои пальцы.
— Худой какой.
— Нормальный.
— Не кормят там?
Где это «там» она в слух не сказала, но мы оба знали больше, чем хотели бы обсуждать при посторонних.
— Кормят, — сказал я. — Просто кухня плохая.
Она даже улыбнулась. Слабенько, но улыбнулась. Я почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не до конца. Совсем немного.






