И вились забавными мягкими кудряшками. Девушка стала похожа на сердитый белый одуванчик.
Я вообще не понимал, в чем проблема у окружающих. На мой взгляд, Ада стала еще милее и трогательнее. Она, конечно, подросла — даже в человеческом облике стала выше. Ну да, слегка угловатее. И сердиться стала чаще, отчего от нее летели самые настоящие искры. Но злилась она не просто так, а по поводу. Что сложного — не обижать птичку и не шарахаться от нее, как от чудовища? Тогда и искр не будет.
Но, кажется, куриная сила умиления окончательно сломалась, действуя на всех с диаметральной противоположностью. Все, кто раньше исходил по моей Аде слюнями, сейчас шарахались от девушки как от огня. И это… хорошо. Жаль, на Тина не действует, было бы вообще отлично.
А еще у Ады резко обострился родительский инстинкт. До ужаса обострился. Это… тоже, наверное, хорошо. Если бы мы сейчас не высиживали яйцо какого-то абсолютно левого саламандра, размером чуть ли не с саму Аду. Сначала-то оно было не таким большим. Но с каждым днем словно надувалось.
― Когда оно хоть проклюнется? ― с тоскливым смирением спросил я.
― Не знаю. ― Адэрин озабоченно завозилась на моих коленях. ― Двести лет мерзли, бедные детки. Может, теперь столько же отогревать надо.
― Не дай предки! ― ужаснулся я, представив, что мы с моей невестой так и сидим в этом гнезде из одеял до скончания веков.
Да, нам выделили под это дело отдельную комнату в общежитии преподавателей. Да, специально готовят полезную и вкусную еду. Да, заходят те, кто не боится моей новой курочки. Но это же…
― Может, надо что-то еще сделать, чтобы они родились? ― Ада задумчиво погладила золотую скорлупу и прислушалась. ― Их там точно три, но двое уже вовсю шуршат и попискивают, а третий что-то тихонький. Мне кажется, он откликается, только когда ты трогаешь скорлупу. Может, мальчик? И хочет, чтобы его тоже мальчик высиживал?
― Самцы в принципе ничего не высиживают! Тем более василиски. Мы только заботимся о комфорте партнерши и приносим еду, ― попытался откосить я.
Но мою руку уже поймали за запястье и бесцеремонно ткнули ладонью в яйцо.
― Гладь, ― велела девчонка. ― Во-о-от, слышишь? Зашебуршился!
― Ничего не слышу, ― лицемерно соврал я, потому что прекрасно почуял, как оживились все три эмбриона под золотой оболочкой.
Как-то хищно оживились, между прочим. Не знаю, за кого они принимают курочку, а меня явно не прочь сожрать!
― Что-то просят? Может, им магию влить какую?
― Ада, ну какую магию? Тем более это не мои дети, чтоб свою магию им отдавать! Давай вернем настоящему отцу, а? Пусть хоть зальется!
― Они так не считают, ― закрутила головой упрямая птичка. ― У Иррая в логове яйцо было маленькое и почти мертвое. Потом, на болоте, когда только я его грела, они тоже не сильно ожили.






