Хотя какой там у них товар.
Мы всех перебрали, кого они могут предложить Энцо.
Дочки их капо — шлюшки, выстроившиеся в очередь у кабинета специалиста по гименопластике. Но Энцо сказал, в итоге кого-то нашли.
Завтра у кого-то знатно полыхнет под задницей, давно уже пора встряхнуть Джардино.
Только не пойму, почему мне так херово.
И почему перед глазами упорно встает Катя. В свадебном платье.
Я ее целую, она так охуенно пахнет. Только она меня боится. Боится и отталкивает.
Почему тогда я к ней лезу?
Что за хуйня?
Мне надо заставить себя встать, пойти на пробежку. Иначе я буду завтра не в форме. Я подведу наших. Они без меня надерут задницу Джардино...
— Массимо! Массимо, малыш! Открой глаза!
Херасе малыш. Девяносто килограммов мышечной массы!
Крестный походу шутит.
— М-м-ммм...
Хочу сказать, но не могу разлепить губы. Вместо слов из гортани вырывается лишь какое-то невразумительное мычание.
И язык с трудом ворочается. Он заполняет весь рот, я не могу им пошевелить. Ко всему прочему во рту сухо как в Сахаре.
— Пить...
— Что с тобой, Массимо? — голос крестного приближается, значит он надо мной наклонился. — Открой глаза, посмотри на меня.
— Не трогайте его, дон, — а это другой голос, незнакомый. — Парень явно под воздействием сильнодействующего препарата.
Губы смачиваются влажной тканью, которая пахнет антисептиком. Но мне мало, и я обиженно мычу.
— Какого препарата, этого не может быть. Массимо даже не курит, — голос крестного звучит раздражительно.
— И тем не менее, — другой голос возражает с уверенностью, — анализ покажет.
— Да, конечно, — крестный понижает тон, — только я бы не хотел, чтобы результаты увидел кто-то еще. Включая самого Массимо.
— Разумеется, дон, — отвечает незнакомец. — Пока я рекомендую ему сон и еще
пить много жидкости для вывода из организма токсинов.
Делаю еще одно усилие и все-таки получается разлепить глаза.
Надо мной знакомый потолок, значит я дома, в своей комнате. В нашем с матерью деревенском доме. Значит дон Марко приехал к нам домой?
А вот и он, стоит у окна, уперевшись руками в подоконник. Один, без собеседника.
Хочу приподняться на локте, но сил нет совсем.
Как я завтра буду ебашить Джардино?
Хочу позвать крестного, но из груди вырывается хрип, переходящий в рык.
Крестный оборачивается.
— Массимо! — бросается ко мне. — Ты пришел в себя?
— Ч-ч-что... со мной?
— Ты правда ничего не помнишь? — дон Фальцоне аккуратно садится на край кровати. — Совсем ничего?
— А... что? Ч-ч-то я должен... п-п-помнить? — каждое слово приходится перекатывать во рту как орех.
Я и так заикаюсь после контузии, а теперь ни слова из себя вытолкнуть не могу.
И еще сухо. Во рту пиздец как сухо. Везде сухо — в горле, под веками.
Даже когда боевиков по пустыне гоняли, так сухо не было.
— Ты сорвался.






