— Быстро!
Они мгновенно подскакивают и с трясущимися на спинах портфелями убегают. Под их ногами хрустит щебенка, звенят замки на рюкзаках, и трещат мои нервы, как оголенный провод. Еще есть надежда, что удастся обойтись без драки. Ну пожалуйста!
Но один из них уже хватает Вовку за рубашку и пытается швырнуть на щебенку. Он теряет равновесие, с трудом удерживаясь на ногах. И звереет еще сильнее. Я наблюдаю за этим, как за фильмом и жду. Может, Вовка справится сам, раскидает их, как Халк, и мне останется только похлопать ему.
Конечно, моим надеждам не было суждено сбыться. На помощь первому подоспел второй отморозок, и я иду к нему. Пальцы уже сжимаются в кулак, вторая рука расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке. Хватаю пацана за шкирку, оттаскиваю от Вовки и швыряю на щебенку. Наклоняюсь к нему и… отключаюсь. Полностью выпадаю из реальности. Последнее, что я почувствовал — хруст костяшек и чужих зубов, а потом пробуждающегося внутри монстра.
Я искал выход для своей агрессии, и я его нашел. Перед глазами лицо не пацана, а отца. Такого же пьяного и вонючего, и, возможно, было плохой идеей вспоминать его в такой момент. Только остановить себя я уже не мог. Руки сами хватают пацана, ноги метят в ребра. Все происходит на автомате, как почти при любой драке. Удар по лицу пробуждает меня и раззадоривает еще сильнее. Уже плевать на все — на опеку, на дом, на родителей. Есть только эта жгучая ненависть.
Где-то внутри кричит слабый голосок: остановись! Но его заглушает рычание дикого, загнанного в клетку, зверя. Я ничего не слышу и не вижу, все вокруг просто исчезло. А потом… В голове, как вспышка, тихие слова Леры «Ты можешь быть другим. Я верю в тебя». И я останавливаюсь. Рука застывает в воздухе, я машинально смотрю по сторонам, выискивая ее глазами. Но на берегу никого, кроме нас, нет.
Я отпускаю пацана, тот ругается, матерится, но не лезет. Вовка еще пытается разобраться с другим парнем. Я подхожу к ним, отталкиваю пацана, хватаю друга и тащу с берега, по пути сгребая рюкзак. Дышу тяжело и даже не могу концентрироваться на боли. Не хочу осознавать, что я вынес себе приговор.
— Вовчик, какой же ты придурок, — рычу я, пытаясь выплеснуть на нем злость на свое бессилие.
— А что такого? — говорит он. — Первый раз что ли.
Я сильнее сжимаю челюсть, чтобы не врезать еще и ему. И пусть он не понимает, пусть не знает, почему я боялся этой драки. Он втянул меня в нее, не дал возможности разобраться без кулаков. Я не знаю, получилось бы, но я бы попытался.
Теперь мне нельзя домой, нельзя в школу. Домой я еще проберусь чуть позже, когда даже соцслужбам являться неприлично, а вот что делать с учебой?
Сквозь зубы прощаюсь с Вовкой, который явно доволен дракой, и ухожу в другую сторону.






