ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Посчитай со мной на два хода: род переждёт шум и выставит счёт — не старику, ему выставлять уже нечего. Ей. Тихо, года через полтора, когда трибуны забудут. Ты не освободил её, Миккон, ты повесил на неё родовой долг, а по долгам Наоке набегают немаленькие проценты. — Очко. — Теперь про твоих, из седьмого. Слава — это свет, а у света есть тень, и ложится она на тех, кто стоит рядом и мельче. По тебе бить теперь дорого. По ним — дёшево. Нескладный. Мерцающая. Целитель с бусиной. Каждый твой новый шаг вверх — это их шаг под удар. В тени ты был им полезнее.

Он не лгал. В этом и была работа: он дозировал правду, как дозируют яд, — не насмерть, а чтобы повело. Своих друзей у выхода Сэт видел сам. Тень существовала. Со дна, где он год пролежал придавленным, поднялся старый детдомовский ужас, у которого было лицо: воспитательница Дома поджимает губы и объясняет семилетнему при всём этаже, что этаж остался без ужина из-за него, а старшие потом объясняют то же самое доходчивее, в тёмном углу. Урок въелся на годы: не расти, растущий подставляет тех, кто мельче. Джеймс, собравший его прошлое не хуже кураторского досье, бил теперь в этот шрам, спокойно, размеренно, и Сэт отвечал всё тусклее, и арена затихала, не понимая, отчего вчерашний победитель Наоке сдаёт на глазах, будто садится голос.

Дождавшись, пока гул осядет, Джеймс отворил собственные ворота.

* * *

На этот раз брешь в его обороне была настоящей.

Никакой ямы за ней не стояло — Сэт видел это сразу, насквозь: чистый, прямой ход к победе, и Джеймс стоял в нём спокойно, по-хозяйски, как стоят на пороге собственного дома.

— Входи, — сказал он почти тепло. — Только входи по-настоящему, в полную силу. Позови то, что в тебе спит. Выпусти огонь, перестань щадить, один-единственный раз, сегодня, при всех. Сотрёшь меня с песка и заберёшь всё разом: чемпионство, дан, будущее. Заодно и клан Наоке дважды подумает, прежде чем трогать твою девочку, и фриков твоих обойдут стороной — силу, которую боятся, обходят. Одно движение решает всё, Миккон. Нужно лишь переступить. Все однажды переступают. Это и называется вырасти.

Жар встал под грудиной раньше, чем договорила последняя фраза.

Он поднимался густо, как вода в запертом шлюзе, и всё в Сэте работало на него: разгромный счёт, расшатанная совесть, усталость двух турнирных дней, страх за Лиссу и своих. В глубине выпрямился спящий, готовый выйти наружу, а с другого конца Академии, из захламлённой каморки, чудилось, звала книга — отданная утром из рук, она тянула так, будто и не покидала места под койкой. А Джеймс стоял открытый и ждал — по настоящему, единственный раз за весь бой без уловок.

Сэт стоял перед ним и смотрел на человека, который его приглашал забрать победу.