ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Первый том:
Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Враньё. Перед глазами проносятся плиты перекрытия и куски бетона. Ну а потом — новый мир, средневековье, чужое тело и печь, которую надо сложить до возвращения заказчика.

Переднее колесо у второй телеги обоза было закреплено криво. Не сказать чтобы сильно, обод гулял на пол-ладони, телега катилась себе и катилась, и до места, скорее всего, докатится без приключений, вот только глаз у Корша начал дергаться еще в лагере, до выхода, и за половину дневного перехода дергаться так и не перестал. Хозяин телеги шагал рядом с этим безобразием и в ус не дул, ему хоть бы что, а Корш плелся в двадцати шагах позади, смотрел, как обод на каждом обороте виляет в сторону, и боролся с желанием догнать, остановить обоз и, нет, не оторвать это колесо, а приладить его на место.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сама работа оказалась нехитрой, но въедливой: в замес шло всякое разное и строго в своих пропорциях, лопатами закидывали песок, следом заливали известковое тесто из отдельной кадки, добавляли отвердитель, который полагалось отмерять ковшиком и не дай бог переборщить, затем пара капель дегтя зачем-то, а сверху ведрами сыпали рубленый камыш, вываренный до белесости в известковом молоке. Пропорции Корш запомнил с первого раза, с его-то путем, и дальше работал ровно, без сбоев, чем быстро заслужил расположение приставленного к замесу мужика.

— Во, гляди-ка, а говорил, ничего не умеешь! — мужик заглянул в короб и одобрительно крякнул. — Ровно сыплешь, не частишь. Иные вон раствора жалеют, а потом блок в ладонях крошится. А у тебя рука верная.

— Стараюсь, — скромно отозвался Корш и с легким удивлением обнаружил, что похвала ему приятна. За всю службу его хвалили редко, хорошая работа в его деле означала, что кому-то куют кандалы, и радости по этому поводу обычно никто не выражал. А тут сыпанул камыша ровным слоем, и ты уже молодец, и мужик рядом улыбается во весь щербатый рот.

Простая жизнь, оказывается, имеет свои преимущества, о которых в отчетах тоже не писали. Из образа он, разумеется, не вышел, поклонился неловко, как и положено простачку, и дальше кидал лопатой с прежним усердием.

В обед вся бригада уселась под навесом, и как раз здесь началась настоящая работа, о которой никто из жующих не догадывался. Корш внимательно слушал каждое слово, мужики несли без умолку всё что приходит в голову, даже иногда перебивали друг друга.

Сначала спорили про ванну, которую мастер слепил из глины и уволок в лес, и мнения разделились: одни утверждали, что мастер знает, что делает, и ванна в лесу нужна для дела, другие резонно возражали, что для мытья в лесу есть ручьи, и волокли ее, выходит, зря.

Сошлись на том, что вернется и сам расскажет, а вот когда вернется, не знал никто. Потом кто-то помянул золото, которое мастеру якобы таскают сундуками, и стол грохнул хохотом, история эта, похоже, была здесь любимой. Смеялись, впрочем, не над золотом, а над каким-то Мульбом, который все это видел своими глазами.

Корш осторожно поинтересовался, кто таков этот Мульб и где его искать, свидетель с такой наблюдательностью на дороге не валяется, но внятного ответа не получил, Мульба знали все и не видел никто. Такой свидетель попался Коршу впервые за всю службу, и после короткого раздумья он завел под него отдельную безымянную папку, четвертую по счету, пусть полежит между слухами и бредом пока.

А потом один из мужиков, дожевывая, обронил то, ради чего стоило высидеть весь этот балаган.

— Да какое там золото сундуками, — отмахнулся он. — Все его деньги, между прочим, у старосты лежат. Сам отнес, я видел, с мешочком шел. Мол, целее будут.