— Так ведь указ вашей бабки Екатерины Великой о «черте оседлости» как раз призывает прибывших из других стран людей селиться рядом с соотечественниками, а евреям предписано вообще в определённых местах слободы устраивать, — почему-то очень тихо, прямо на грани слышимости, пояснил Лебедев.
— И двор кишит немцами, наверное, тоже из-за желания быть рядом с соотечественниками, — процедил я. — Архарова с Ростопчиным ко мне, живо! А вам, Алексей Андреевич, я поручаю провести учение с «захватом» Лефортовского дворца, благо он здесь неподалёку расположен. Жителей Немецкой слободы не предупреждать, посмотрим, как они в этой ситуации будут себя вести.
Я развернул Марса так быстро, что Бобров едва успел перестроить охрану, и понёсся в сторону Коломенского. От нашего отряда отделился Розин, отправившийся искать по моему приказу Архарова и Ростопчина. Настроение, и так бывшее отвратительным, упало ниже плинтуса. Больше всего мне хотелось разрушить всё до основания, и на пепелище попытаться сделать уже что-то новое. Но нельзя этого делать, нужно терпеть и постепенно тихой сапой гнуть свою линию. Зато я вполне смогу отыграться на господах офицерах, по своему скудоумию в очередной заговор ввязавшихся. Так что жди наступления мая, убери диаспоры и определись уже наконец окончательно, что делать с Кавказом.
Глава 16
Павел Северюгин стоял перед Загородским и не знал, что сказать в своё оправдание. Да, чёрт побери, он забыл про кормилицу, но у него есть оправдание: Павел не мог уйти от Александры, когда она умоляла его никуда не уходить и цеплялась за его руку.
Роды были сложные и длились так долго, что он потерял счёт времени, и вот сейчас оказывается, что малышку, и так родившуюся такой маленькой и хлипкой, нечем кормить.
— Хватит на меня орать, — тихо сказал Северюгин. — Я сейчас попробую найти кормилицу, хотя сомневаюсь, что мне удалось бы это сделать, даже, если бы я всё это время носился по Кракову. Вы же понимаете, что это не может быть просто женщина с улицы?
— Я всё это прекрасно понимаю, но и вы поймите, Павел Владимирович, ребёнок не может ждать, — Загородский ткнул его указательным пальцем в грудь. — К тому же именно вы настаиваете на почти немедленном отъезде…
— Если мы просидим здесь дольше двух недель, то может вообще никуда не уехать, — огрызнулся Павел. — Скоро наступит весна и дороги превратятся в непроходимое месиво.
— Две недели — это слишком мало, чтобы девочка как следует окрепла, — запротестовал Дейч, внимательно следивший за их разговором, который ради него и Боделока вёлся на французском языке. — Если с её высочеством за это время всё станет ясно, то её дитя…
— Мы не можем оставаться здесь дольше, — с нажимом сказал Северюгин, оборвав знаменитого акушера буквально на середине слова.






