ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках?

Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко Диверсант. Я пересчитал пацанов машинально, ещё не понимая, что именно меня кольнуло. Взгляд скользнул по поляне — костёр горел ровно, почти без дыма: июньская берёза горела просто отлично, и я специально набрал именно её. От огня пахло горьковатым дымком и жжёным жиром: кто-то из пацанов умудрился капнуть салом на угли. ночь, выпускной, лес, десять почти взрослых оболтусов, которым завтра… вернее, уже сегодня не надо было вставать по расписанию интерната. Только у костра их было восемь. Лёха с Костей отошли минуту назад — то ли за хворостом, то ли просто к овражку, взрослые уже, не привяжешь.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Старики смотрели в одну точку. Все они понимали, что дальше идти некуда.

Все устали. Дошли до того предела, когда человеку уже всё равно, что будет дальше. Холод, голод, мокрая грязь по колено, немцы где-то за спиной — всё это слилось в одну серую, тяжёлую массу, которая давила на плечи и гнула к земле. Люди были как выжатые тряпки.

И вот на эти выжатые тряпки навалилась новая беда: рожающая баба.

Даша видела по лицам, как это работало. Сначала — сочувствие, потом тревога, а следом — злость!

— Из-за неё встали, — услышала Даша шёпот за спиной.

— Бросить надо, — ответил другой голос, тише. — Оставить и идти. Всё равно помрёт, если с ней возиться.

Даша обернулась. Говорил мужик средних лет, из тех, кто весь путь молчал и шёл, опустив голову. Рядом с ним стояла баба с двумя детьми и кивала.

— Никого не бросаем, — просипела Даша. — Всем шагать.

— Куда шагать? — мужик поднял голову. — Гать впереди лопнула. Баба рожает. Старуха ногу сломала. Куда идти-то?

Даша открыла рот, чтобы ответить, и не нашла что сказать. Потому что в главном он был прав.

Старуха, та самая, что упала рядом с Верой, сидела теперь на досках, привалившись к бревну, и тихо стонала, держась за колено. Ногу ей, скорее всего, не сломало — вывихнуло или сильно подвернуло, — но для колонны разницы почти не было: сама она дальше не пойдёт.

Положение было дрянным, к тому же колонна начала гудеть. Сначала тихо, потом громче. Люди сбивались в кучки, перешёптывались, спорили.

— Надо уходить, — говорил один. — Пока не поздно.

— Куда уходить? Впереди яма!

— Назад можно. По гати обратно, а там в лес.

— В лесу немцы сразу найдут, дурак!

— А тут что? Сидеть и ждать?

Группа начала делиться. Даша видела это. Часть людей сбилась ближе к хвосту колонны. Они были настроены решительно: бросить раненых, бросить рожающую, и идти вперёд, по воде, по грязи, куда угодно — лишь бы двигаться.

Другие жались к Даше. В основном бабы с детьми и те старики, которые ещё сохраняли какое-то подобие рассудка. Они молчали, но смотрели на Дашу.

Ганна отпустила Веру и села рядом на корточки.

— Народ бунтует, — сказала она тихо, кивнув в сторону хвоста колонны. — Ещё минут десять, и уйдут…

— Мы же её не бросим, — прошептала Даша. — Я не брошу! Да как вообще о таком можно думать⁈

— Я знаю, — Ганна кивнула. — Я тоже не брошу. Но что делать-то?

Даша не ответила сразу. Смотрела на Веру, на старуху с вывернутой ногой, на людей, стоявших на гати, и понимала: колонна дальше целиком не пойдёт.

С Верой идти нельзя. Но и оставить её здесь одну она не может.

Если держать всех здесь, через час они начнут расходиться сами. Кто-то уйдёт вперёд, кто-то назад, кто-то просто сядет в грязь и больше не встанет.

Значит, колонну придётся делить.

От этой мысли у Даши похолодели руки. Делить людей — это то, что обычно делал Стас. Кому идти.