Но самое хреновое было то, что разумом я понимал: этого не может быть!
И тогда пришло новое осознание, причём не моё! Совершенно чужое!
Я не Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ из дома-интерната под Гродно. Нет!
У меня было другое имя… Станислав. Станислав Ковальчик. Девятнадцать лет. Гродно.
И это «знание» было очень непонятным, как будто… меня подменили, что ли. Не было никакой бывшей жены, никакого интерната, пацанов, дочери…
Было иное: город у Немана. Улица Тельмана, дом семнадцать. Старая деревянная хата с низким крыльцом, сенями и сараем во дворе. В прошлом году умерла бабушка Ядвига, которая всегда ругалась, когда хлопали калиткой и таскали грязь в сени. Дед Фёдор — бывший линейный машинист паровоза, теперь машинист-инструктор при депо; спина у него болела постоянно, зато паровоз он понимал по одному вздоху котла.
Чужие мысли ударили в голову не словами даже — картинками.
И девочка.
Зося.
Девять лет. Тонкие косички, содранная коленка, котёнок за пазухой и привычка хватать брата за рукав, когда во дворе начинали ругаться взрослые. Младшая сестра Станислава. Не моя — и всё же память тела отозвалась так, что у меня сжало горло.
А ещё я знал, что сегодня — двадцать второе июня. Тысяча девятьсот сорок первый год.
Первый день войны. Утром немцы бомбили город.
Дед Фёдор ходил на станцию ещё затемно, а теперь, пока они собирали вещи, Станислав должен был был показаться начальнику деда — Ивану Максимову, диспетчеру станции.
Дед выбил ему место при железной дороге: сначала подсобником, потом — как получится. Работа. Пайка. Бронь.
Бронь.
Слово всплыло само. Железнодорожников не должны были сразу забрать. Железнодорожники были нужны.
— Нет, не я… — прошептал я. — Станислав должен был…
Но Станислав никуда не дошёл. Когда начались взрывы, он побежал к бывшему велозаводу «Неман» — туда, где ещё недавно делали велосипеды и мотоциклы, а теперь, после национализации, стояли мастерские. Кирпичный корпус казался крепче деревянных домов: спрячешься в цеху — переждёшь налёт и дальше — к станции. А потом — удар, стекло, пыль, потолок, темнота.
Я сидел на битом кирпиче и смотрел на свои руки. Это были не мои руки, а руки юноши, который ещё ничего не успел. Который должен был сегодня попасть на станцию. Который должен был вернуться домой за Зосей. Который должен был сказать деду, что надо уходить.
И я…
Я — Станислав Ковальчик. И одновременно я — Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ, уволенный в запас лейтенант, который умер в лесу под Гродно, накрыв собой гранату и спасая пацанов, которые хотели просто доесть шашлык.
Не было времени на безумие. Не было времени на истерику, слёзы или крик. Потому что рядом звучали новые взрывы.






