ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках?

Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко Диверсант. Я пересчитал пацанов машинально, ещё не понимая, что именно меня кольнуло. Взгляд скользнул по поляне — костёр горел ровно, почти без дыма: июньская берёза горела просто отлично, и я специально набрал именно её. От огня пахло горьковатым дымком и жжёным жиром: кто-то из пацанов умудрился капнуть салом на угли. ночь, выпускной, лес, десять почти взрослых оболтусов, которым завтра… вернее, уже сегодня не надо было вставать по расписанию интерната. Только у костра их было восемь. Лёха с Костей отошли минуту назад — то ли за хворостом, то ли просто к овражку, взрослые уже, не привяжешь.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но самое хреновое было то, что разумом я понимал: этого не может быть!

И тогда пришло новое осознание, причём не моё! Совершенно чужое!

Я не Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ из дома-интерната под Гродно. Нет!

У меня было другое имя… Станислав. Станислав Ковальчик. Девятнадцать лет. Гродно.

И это «знание» было очень непонятным, как будто… меня подменили, что ли. Не было никакой бывшей жены, никакого интерната, пацанов, дочери…

Было иное: город у Немана. Улица Тельмана, дом семнадцать. Старая деревянная хата с низким крыльцом, сенями и сараем во дворе. В прошлом году умерла бабушка Ядвига, которая всегда ругалась, когда хлопали калиткой и таскали грязь в сени. Дед Фёдор — бывший линейный машинист паровоза, теперь машинист-инструктор при депо; спина у него болела постоянно, зато паровоз он понимал по одному вздоху котла.

Чужие мысли ударили в голову не словами даже — картинками.

И девочка.

Зося.

Девять лет. Тонкие косички, содранная коленка, котёнок за пазухой и привычка хватать брата за рукав, когда во дворе начинали ругаться взрослые. Младшая сестра Станислава. Не моя — и всё же память тела отозвалась так, что у меня сжало горло.

А ещё я знал, что сегодня — двадцать второе июня. Тысяча девятьсот сорок первый год.

Первый день войны. Утром немцы бомбили город.

Дед Фёдор ходил на станцию ещё затемно, а теперь, пока они собирали вещи, Станислав должен был был показаться начальнику деда — Ивану Максимову, диспетчеру станции.

Дед выбил ему место при железной дороге: сначала подсобником, потом — как получится. Работа. Пайка. Бронь.

Бронь.

Слово всплыло само. Железнодорожников не должны были сразу забрать. Железнодорожники были нужны.

— Нет, не я… — прошептал я. — Станислав должен был…

Но Станислав никуда не дошёл. Когда начались взрывы, он побежал к бывшему велозаводу «Неман» — туда, где ещё недавно делали велосипеды и мотоциклы, а теперь, после национализации, стояли мастерские. Кирпичный корпус казался крепче деревянных домов: спрячешься в цеху — переждёшь налёт и дальше — к станции. А потом — удар, стекло, пыль, потолок, темнота.

Я сидел на битом кирпиче и смотрел на свои руки. Это были не мои руки, а руки юноши, который ещё ничего не успел. Который должен был сегодня попасть на станцию. Который должен был вернуться домой за Зосей. Который должен был сказать деду, что надо уходить.

И я…

Я — Станислав Ковальчик. И одновременно я — Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ, уволенный в запас лейтенант, который умер в лесу под Гродно, накрыв собой гранату и спасая пацанов, которые хотели просто доесть шашлык.

Не было времени на безумие. Не было времени на истерику, слёзы или крик. Потому что рядом звучали новые взрывы.