— обратной дороги я не выдержу.
Я сплюнул вязкую слюну в пыль, выпрямился и сказал:
— Не братан, у них походу и мёртвые тут бегают, не поможет.
Максим криво усмехнулся.
— Тогда пошли…
— Пошли.
Команда была понятная: рамы, сетки, спинки, матрасы — всё в кузов шишиги. И вот тут выяснилось, что даже бросить кровать в машину — тоже отдельное искусство. Руки у всех уже не слушались, пальцы не разгибались, спины ломило так, будто в позвоночник насыпали стекла. Молодые волокли железо к открытым бортам, поднимали, пихали, цепляли друг за друга пружинами, матрасы роняли в пыль, потом снова поднимали. Шишига стояла с работающим двигателем, и желтые фары освещали всю эту картину так, будто мы не рота солдат, а артель каторжников где-нибудь на лесоповале.
— Быстрее! — орал кто-то из сержантов уже по привычке, без всякой злобы, просто потому что положено орать.
Я посмотрел на свой матрас. Он уже не был похож на матрас. Пыльный, серый, перекрученный, с выпирающими углами, он больше напоминал труп чего-то мягкого, убитого тяжёлой жизнью. У Макса матрас выглядел точно так же. Мы вдвоём закинули в кузов эти комки грязи, следом подали сетки, потом спинки. Максим, зацепившись сапогом за нижний борт, чуть не повис грудью на металле.
— Осторожней, — буркнул я, подталкивая его снизу.
— Я очень осторожен, — прохрипел он. — Просто земля передо мной шатается.
Вокруг было то же самое. Кто-то, пытаясь закинуть раму, промазал и словил ей по лбу. Кто-то не удержал спинку, и та с диким лязгом рухнула обратно на землю. Один молодой, совсем зелёный, стоял у машины и тупо смотрел на подушку в руках, будто не понимал, куда теперь её девать и зачем вообще всё это существует.
— Подушку тоже в кузов, герой! — рявкнул на него Воронцов. — Или ты с ней обниматься собрался?
Тот дёрнулся, словно его током ударило, и запихнул подушку наверх.
Минут через пять кузов был забит. Матрасы вперемешку с железом, одеяла, простыни, подушки — всё одной серо-пыльной кучей. Если бы сейчас старшина это увидел, его бы, наверное, удар хватил. Но старшины рядом не было, а нам уже было всё равно. Лишь бы закончилось.
— Рота! — донёсся голос Морозова. — Построиться!
Строй собрался медленно. Уже без прежней лихости. Люди не выбегали на места, а доползали. Ноги подкашивались, плечи висели, руки болтались, как чужие. Даже сержанты сейчас помалкивали. Видно было, что и их этот ночной цирк тоже утомил, хоть и не так, как нас.
Морозов прошёлся вдоль строя, посмотрел на каждого. В свете фар лицо у него казалось серым, вырубленным из камня.
— До части — бегом. Кто отстанет — наряд вне очереди. А утром побежит отдельно, по этому же маршруту. Всем всё понятно?
Никто не ответил.
— Я спросил: всем всё понятно?
— Так точно! — хрипло выдохнула рота.
— Тогда вперёд. Бегом марш.
И мы побежали обратно.






