— Поменялись!
Сержанты, изображавшие раневых, встали, довольные жизнью, чтобы снова устроится на койках, только уже на других.
Снова:
— Бегом марш!
И снова ночь, дорога, хрип, мат. Теперь стало ещё хуже. Теперь уже мы с Максом несли «раненного». Внезапно впереди нас кто-то снова рухнул, но в этот раз настолько не удачно, что лежавший на кровати сержант кубарем покатился по дороге. Тут я впервые за весь марш услышал настоящее, не показное бешенство Морозова.
— Кто уронил⁈
Тишина. Только сопение.
— Я спрашиваю: кто уронил раненого⁈
— Они… — начал с земли сержант, но Морозов рявкнул так, что тот сразу заткнулся:
— Молчать! Ты какого хрена валяешься⁈ Должен был успеть соскочить! Ты не раненый, ты мешок с говном, который сам с кровати свалился! Встать и бегом в строй!
На секунду мне даже стало легче. Не физически, конечно. Просто приятно было узнать, что и сержанты для него не священные коровы. Но это «легче» длилось недолго. Потому что маршрут всё не кончался.
Последний километр мы шли уже не бегом и не шагом — чем-то средним между тем и другим. Ноги у всех стали деревянные. Люди двигались на упрямстве, не иначе. Некоторые уже даже не матерились. Сил на это не было. Только сопели, хрипели и иногда коротко рычали, когда кровать в очередной раз выворачивала суставы.
Наконец впереди показалась тёмная площадка, освещённая фарами стоявшей на ней шишиги.
— Пункт сбора! — донеслось спереди. — Ускориться!
Я только зубами скрипнул. Ускориться? Да мы и так уже едва ползем. Но колонна всё-таки дёрнулась. Из чистого упрямства. Из ненависти. Из желания, чтобы это наконец закончилось.
Добрались.
— Стой!
Я аккуратно, насколько смог, опустил свой край кровати. Потом просто разжал пальцы и на секунду не почувствовал вообще ничего. Кисти словно чужие стали.
Максим согнулся пополам, уперев ладони в колени, и дышал так, будто сейчас выплюнет лёгкие. Вокруг было то же самое. Молодые валились рядом с койками, кто-то садился прямо на матрас, кто-то ложился на землю, не обращая внимания ни на пыль, ни на команды. А сержанты, которых только что «эвакуировали», уже бодро спрыгивали со своих лож и ходили между нами живые и здоровые.
Морозов медленно прошёлся вдоль роты. Никто не шевелился. Он остановился, оглядел нас всех — мокрых, пыльных, согнутых, выжатых до дна — и сказал спокойно, почти без эмоций:
— Запомните это состояние. Так вы будете чувствовать себя каждый день, я вам обещаю.
Никто не ответил. Да и чем тут отвечать.
— А теперь, — продолжил он, — Имущество погрузить в машину. Построение через две минуты. Обратный марш — налегке.
По строю пронёсся такой общий стон, что его, наверное, в Ташкенте было слышно. Я поднял голову и посмотрел на Максима. Тот тоже посмотрел на меня мутными глазами.
— Скажи им, что я умер, — прохрипел он.






