То ли перевели, то ли списали, то ли увезли куда-то в другую часть. Версий было много, но теперь уже без прежнего оживления. Рота быстро училась простому правилу: лишние вопросы тут не задают. Исчез человек — значит, исчез. Завтра могут так же вывести и тебя.
Морозов тоже пропал. Вот это заметили все. Не потому, что кто-то его любил и скучал по долбанутому старлею — скорее наоборот, — потому, что такие люди, как он, обычно никуда не исчезают тихо. Вчера ещё орал, рвал глотку, строил из себя царя и бога, а сегодня нет его, и всё. Вместо него через несколько дней пришёл новый офицер.
Капитан Бирюков. Тоже не старый. Но этот был совсем другой породы. Худой, желтоватый какой-то, с впалыми щеками и походкой человека, который недавно вышел из госпиталя и ещё до конца не оправился. Наград и нашивок он не носил, его афганка была девственно чистая, новая, но о том, что они жизнь повидал, и точно был ранен, говорило многое. Левая рука у него двигалась чуть скованно, будто плечо ещё не разработано, а на виске виднелся свежий рубец. Говорил он негромко и без лишних слов. Не улыбался. Не шутил. Не строил из себя отца солдатам. Но почему-то от него было даже больше не по себе, чем от Морозова.
Тот мог орать, материться, угрожать, и всё было понятно. А этот смотрел спокойно, будто уже заранее знает, кто чего стоит. В первый же день после прибытия он встал перед строем, обвёл нас глазами и сказал:
— Я вас в гробах домой отправлять не хочу бойцы. Хватит с меня этого. Именно поэтому буду дрючить вас до кровавых соплей. С этого дня лафа закончилась.
В роте после этих слов стало совсем тихо.
Через неделю нас повели на медкомиссию. Просто построили с утра, разбили по спискам и колонной погнали в медчасть. Зачем — никто не объяснял. Мы и не спрашивали. После нескольких недель той жизни, что нам устроили, любой поход в сторону врачей совсем не выглядел подозрительно.
Там нас крутили долго. Давление, зрение, суставы, стопы, спины, какие-то странные вопросы про обмороки, сердце, старые травмы. Заставили раздеться до трусов и гоняли по коридору чуть ли не бегом. Потом мы сидели и ждали. Курить нам, само собой, было нельзя, разговаривать тоже особо не хотелось, все просто клевали носом и тупо смотрели в пол, наслаждаясь не долгими минутами покоя.
Вечером стало известно, что из роты отчисляют восьмерых.
Одного списали из-за сердца. У другого обнаружились проблемы со спиной. Ещё у кого-то зрение оказалось не то, хотя до этого никого оно не волновало. Двоих, как шептались, убрали после бесед с психологом. Одним словом, рота сразу похудела. Койки пустые появились уже на следующий день. Их быстро переставили, чтобы не маячили дырки в ряду, и жизнь пошла дальше, как будто этих людей тут и не было.






