ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Наш современник попадает в тело юноши из бедного района Рима. На дворе 418 год. Империя висит на волоске, раздираемая нашествиями варваров и междоусобицами. Город, который только пришел в себя после нашествия готов Алариха, пытается вернуться к нормальной жизни. Сотни тысяч человек укрылись за высокими стенами, и большая их часть никогда не покидала пределов Рима. Неудивительно, ведь Рим - это и есть их мир.

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. ) Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Сначала похлебку мясную, потому кашу можно, поску, вино разбавленное.

— А мой брат жить будет, господин? — жадно спросила Лета.

— Это, девочка, одному господу известно, — развел лекарь руками. — Людям такое знать не дано. Твой брат молод и здоров. Я щупал его пульс. Он сильный и ровный. От света и резких звуков у него будет болеть голова. Ему нужен покой и тишина. Поите его, кормите понемногу и молите тех богов, в которых верите. Может, они помогут.

— А кости у моего сына целы?

Это произнес Тит, стоявший у двери. Он хмурил брови и кусал губы, что не сорваться на крик. Чтобы не показать слабость при жене, которая едва стоит, при дочерях, выплакавших все глаза.

— Руки и ноги целы, — уверенно кивнул Антоний. — Голова цела тоже. Сверлить кость не нужно. А вот ребра у него сломаны. Справа сзади точно. Слева — возможно. Не уверен. Ему нужно лежать. Даже по нужде не вставать, голова закружится. Обтирайте его, не давайте на одном месте лежать. Если моча или кал под тело попадет, загниет. Начнется лихорадка, сгорит в одночасье.

— Спасибо, господин лекарь, — Тит протянул две силиквы, но тот лишь отрицательно покачал головой.

— Не возьму. Я Марку обязан. Молюсь за его здоровье. Делайте, как говорю. А я завтра еще зайду.

— Я первая с ним сижу, — сказала Лета. — Идите в пекарню пока. Когда нужно будет под мыть, пусть мама сменит меня.

Девушка села рядом с братом и, как только дверь за родными закрылась, намочила тряпку и сунула в рот Марка. Он едва шевельнул кадыком, и вода скорее сама стекла по его языку, чем он ее выпил. Лета снова намочила тряпку, а потом снова и снова. Сунула палец в рот. Вроде не такой шершавый язык. Можно и обождать. Она проверила ворох тряпок, которые лекарь сунул Марку между ног.

— Мокрые! — ахнула она. — Обмыть надо. Не приведи господь, лихорадка схватит его!

Она управилась быстро и снова начала поить брата. Скрипнула дверь, и совсем рядом пахнуло ароматным дымом. Так пахнут хлебопеки.

— Отец? — спросила Лета, не поворачивая головы. — Ты не в пекарне разве?

— Это я, — раздался голос Севера. — Как услышал, сразу прибежал. Известно, кто это сделал?

— Нет, — Лета покачала головой. — Его Зоины за Тибром нашли. Кто-то избил и раздел.

— Я посижу с ним, — Север мягко коснулся ее плеча. — Помоги матери, девочка. Я знаю, как обращаться с такими. И напою, и оботру насухо.

— Хорошо, — кивнула Лета. — Посиди с ним пока. А потом приди в пекарню, сделай милость. Отцу нипочем весь хлеб не посадить. Сляжет со спиной. Он сегодня парней отпустил домой, на Марка понадеялся. Заказ небольшой совсем.

— Приду, — Север мотнул лохматой головой.

Лета ушла, поцеловав на прощание брата, а Север взял тряпицу и опустил ее в чашу с водой.

— Вот та-а-ак! — удовлетворенно произнес он, когда Марк высосал воду до капли.