ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Наш современник попадает в тело юноши из бедного района Рима. На дворе 418 год. Империя висит на волоске, раздираемая нашествиями варваров и междоусобицами. Город, который только пришел в себя после нашествия готов Алариха, пытается вернуться к нормальной жизни. Сотни тысяч человек укрылись за высокими стенами, и большая их часть никогда не покидала пределов Рима. Неудивительно, ведь Рим - это и есть их мир.

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. ) Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Не видели, — пожали плечами вигилы и равнодушно отвернулись. — Если прирезали его, то на дороге лежит. Его рабы утром увезут за город. Если раненый, то в термах ищите. Патруль туда должен отволочь. Там цирюльник есть, он может кровь унять.

— А где тут термы, уважаемые воины? — спросил Прим.

— Да везде, — развели те руками. — Это Заречье, паренек. Тут август Антонин не стал дворец строить. Мы для такой роскоши рылом не вышли. Мелких бань много. Прямо иди, триста шагов.

— Дай вам бог здоровья и жен богатых, — поклонился Прим, который сам себе удивился. В первый раз со стражей поговорил и по спине палкой не огреб. Взрослеет.

Марка они нашли в третьей по счету бане. Тамошние рабы бросили его на каменный пол до утра, и дела до него не было никому. Даже цирюльнику, который давным-давно ушел домой. Марк лежал совершенно голый, в кровоподтеках с головы до пят. Руки и грудь в синих полосах. Кожа на голове рассечена. Чуть выше уха налилась шишка размером с кулак, а волосы вокруг слиплись от крови.

— Старший, — присел рядом Прим. — Да что же ты так? Знал бы, кто это сделал, своей рукой зарезал бы.

Франк заплакал, да и Гунн зашмыгал носом, пряча слезу. Только Секунд, самый рассудительный из всех, присел рядом и приложил ухо к груди.

— Живой он, — обрадовался мальчишка. — Бьется сердце.

— Всыпали ему, конечно, хорошо, — задумчиво сказал Прим. — Зачем так бить?

— Ограбили, не видишь? — недоуменно посмотрел Гунн.

— Ты дурак, косоглазый, — поморщился Прим. — Как будто не в Субуре живешь. Когда грабят, либо режут, либо по затылку бьют. Либо вообще не трогают, если сам все отдает. Старшего долго палками охаживали. От одного-двух он бы убежал или отбился. Он крепкий. Значит, их несколько было.

— Учили его, — сообразил Секунд. — Злобятся на него многие.

— Похоже на то, — кивнул Прим. — Беги на Спуск, зови хозяина с телегой. Домой повезем его. Я посторожу.

* * *

Лета, всхлипывая, протянула лекарю чашку с водой. Сосед Антоний намочил чистую тряпицу, а потом силком сунул ее Марку в рот. Марк, не открывая глаз, проглотил капли и приоткрыл разбитые губы. Лекарь провел пальцем по сухому, колючему языку и подозвал к себе женщин.

— Почтенная Марцелла, — сказал грек. — И вы, девицы. Посмотрите на язык Марка. Видите, он сухой, как терка. Его поить надо. Сначала тряпицей, как я, а потом глотками.

— А сколько воды давать? — спросила Фауста, утирая красные от слез глаза.

— Ты, деточка, — лекарь повернулся к Лете. — Покажи сестре язык. Да не бойся! Видишь, какой он влажный и чистый? Вот и вашего брата должен быть такой же. Воды давать много.

— А кормить когда? — всхлипнула Марцелла. Она снова как будто на десять лет постарела. Осунулась, сгорбилась, да и морщины на лице стали резче.

— Когда в себя придет, — ответил лекарь.