— Вставай! Солнце скоро взойдет.
— Святая Агнесса, — привычно забормотала мама. — Дай здоровья деткам! Пятерых родила, трое остались. Не забирай отраду моего сердца. Молю! Лета! Фауста! Марк! Вставайте!
— А-а-а! — зазевали девчонки, спуская ножки к полу.
Фауста, еще не проснувшаяся, пошла к ведру, задрала тунику и зажурчала, ничуть не смущаясь. Марк отвернулся к окну, хотя видел это зрелище сотни раз. Девчонка встала, уступив место сестре, и Марк отвернулся снова. Он и сам бы не прочь по-маленькому сходить, но пересилить себя не мог. Стеснялся.
Его начинает мелко потряхивать. Хочется закрыть лицо и не видеть ничего этого. Хочется орать в бессилии. Хочется заснуть и проснуться еще раз. Марк щипает себя. Больно. Бьет по щекам. Тянет за уши. Трогает дощатые стены, получая занозу в палец. Все вокруг слишком реально, и это пугает до одури.
Может, в еду подсыпали чего? Так вроде нет… Это глюки? Что-то уж слишком натуральные. Спину до сих пор ломит.
— Омоем руки и лица, — позвала мама, набирая воду в ковш. — А потом молитва.
— Отче наш. Иже еси на небеси, — послушно забубнил Марк, встав вместе со всеми лицом к востоку. Лета вытаращилась изумленно, и он прикусил язык. По-русски ведь молиться начал…
Перешел на латынь.
— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum…
Что со мной происходит, думал он, садясь вместе со всеми за стол. Я не понимаю ничего. Мне страшно до ужаса. Этот человек напротив — мой отец, а я его имя с трудом вспоминаю. Тит… Да, точно, Тит. Он крепкий мужик в годах. Ему тридцать пять-тридцать семь, но выглядит на все пятьдесят. У него вытянутое лицо с впалыми щеками, нос с горбинкой и борода с обильной проседью. Мать на пару лет младше, но ее лицо уже прочертили морщины, а в уголках рта залегли горькие складки. Когда она смеется, видны гусиные лапки у глаз. Смеется она редко. Сестры еще девчонки совсем. Худенькие, как черенок лопаты, чернявые, смотрят на мир наивными карими глазенками. Похожи на двух мышат. Схватили по краюхе и грызут, опасаясь, как бы кто не отнял. На Марка они глядят с насмешкой. Сегодня он ест полусырую середину, раззява.
Странный хлеб, подумал Марк, окунув свой кусок в разбавленное вино. Вроде бы вчерашний, а уже сухой какой-то, с неприятным кислым запахом. Если бывают кислые опилки, то именно их он и ест.
Осел заорал на улице. Старый раб вывел его из стойла. Значит, сейчас отец скажет…
— Пора!
— Безумие, — шептал Марк. — Мне все это снится.
Все поднялись, спешно дожевывая немудреную пищу, и потянулись вниз, подсвечивая себе путь масляной лампой. Темень ведь на дворе. Марк вздохнул, закрыл отхожее ведро деревянной крышкой и пошел вслед за близкими. Он ведь младший мужчина в семье, это его обязанность. Марк шел по коридору, отстраняя от себя судно, как только мог. Сложно.






