ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Наш современник попадает в тело юноши из бедного района Рима. На дворе 418 год. Империя висит на волоске, раздираемая нашествиями варваров и междоусобицами. Город, который только пришел в себя после нашествия готов Алариха, пытается вернуться к нормальной жизни. Сотни тысяч человек укрылись за высокими стенами, и большая их часть никогда не покидала пределов Рима. Неудивительно, ведь Рим - это и есть их мир.

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. ) Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Содержимое плескалось на каждом шаге, ударяя о крышку.

— Какой урод эту лестницу сделал? — удивился он, спускаясь вниз.

Экономии ради ступени сколотили из всякого дерьма. Оттого и были они разной высоты, требуя от жильца немалой сноровки. Непривычный человек, особенно пьяный, мог и шею себе сломать. Здесь и такое случалось.

Отхожее место за углом. Каменная яма, куда опорожняют ведра и горшки, ведет в клоаку. Им повезло, дом на самом спуске стоит. Те, кто живет в глубине квартала, выливают дерьмо в канавы, а то и прямо на дорогу. Людям лень идти так далеко. Марк шуганул крыс, которые всегда копошились в этом месте, и вылил ведро. Ополоснуть бы его, но где? Не у фонтана же, соседи в клочья порвут. И он привычно пошел домой, прикрыв ведро поплотнее.

— Твою мать! Твою мать! — шептал Марк. — Какого хрена происходит? Я же не пью почти. Не курю даже! С бабами в кабак забурился? Все же подсыпали чего-то в пиво. Вот меня и глючит.

Он остановился на мгновение, вспомнив вчерашний вечер в деталях.

— Не было там баб никаких. Мы же с компаньонами бизнес делили. Не поделили, получается… Они уже знали мою позицию, разговор ни о чем получился. А я еще удивился тогда, чего это они ласковые такие? То друг друга херами перекладывали при каждой встрече, а тут словно подменили людей. Я уехал, а они в кабаке остались. Алиби себе обеспечили, козлы… Говорили же мне, что люди мутные, а я всё думал — пропетляю и выскочу. Не пропетлял, значит… И не выскочил…

Марк уселся прямо на камень тротуара, пытаясь в лунном свете рассмотреть, куда его занесло. Многоэтажные дома тянулись к небу, превращая улицу в узкий коридор. Он такие улочки в Барселоне видел, но там так не воняло. Это Субура, район бедняков. Здесь поколениями живут и умирают, не покидая стен Города. Да, именно так, с большой буквы. Римлянин никогда не назовет свой город Римом. Только Urbs, Город. Потому что все другие его слабые подобия. Марк вдруг поймал себя на мысли, что полон тщеславия. Он, хоть и босоногий сын пекаря, который сидит рядом с вонючим ведром, но все равно выше провинциалов и варваров. Его род из старых. Прадеды еще до цезарей хлеб пекли.

— Вот это вляпался я, — сказал Марк, продолжая размышлять о превратностях своей судьбы. Но тут в его размышления вмешался отец, злой, как демон.

— И долго еще сиятельный комит изволит рассиживать? — прорычал он. — Иди мешки носить, бездельник!

— Иду! — вскочил Марк, зная, что у отца рука тяжелая. И все равно шептал: — Это сон. Мне это снится. Я проснусь, и все это исчезнет.

Первый мешок, взятый на спину, а за ним второй и третий убедили Марка, что происходящее вовсе не сон. Совершенно по-настоящему болят пальцы, ломит спину и плечи. Невероятный жар обжигает лицо.