ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Наш современник попадает в тело юноши из бедного района Рима. На дворе 418 год. Империя висит на волоске, раздираемая нашествиями варваров и междоусобицами. Город, который только пришел в себя после нашествия готов Алариха, пытается вернуться к нормальной жизни. Сотни тысяч человек укрылись за высокими стенами, и большая их часть никогда не покидала пределов Рима. Неудивительно, ведь Рим - это и есть их мир.

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. ) Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Его щеки багровы, а лоб покрыт крупными каплями пота, прочертившими в белой маске глубокие бороздки. Руки по локоть в тесте, он матери помогал.

— Иду, — покорно ответил Марк, высыпав последний мешок.

Он ненавидел жаркий зев фамильной пекарни, где поколение за поколением сгорали его близкие. Нет хуже участи, чем городской пекарь. Члены коллегии (3) — рабы государства. Даже в светлое воскресенье нет у них отдыха. Лишь уменьшают урок, чтобы люди сходили в церковь. В любой деревне живется лучше. Там хоть зимой можно передохнуть.

И чего я в семье писца не родился? За что мне это?

Так думал шестнадцатилетний юноша, охваченный жаром, которому позавидовала бы парная в Константиновых термах. Сейчас они с отцом напекут хлебов, потом сдадут их господину куратору, а потом займутся подготовкой к завтрашнему дню. Он будет точно таким, как сегодня. После обеда нужно получить зерно на складе, нарубить дров и натаскать воды. Сущие пустяки. К ночи управятся.

* * *

Дни ещё длинные. Лето же. Марк решил прогуляться перед сном. Тоска зеленая дома сидеть, нюхать затхлую вонь и слушать, как шлюха-соседка развлекает какого-нибудь солдата из городской когорты. Гречанка Зоя нарожала кучу детей за время промысла, а мужа у нее отродясь не бывало. Вытравить плод она, по скудоумию своему, не умела, вот и мучилась теперь, работая как проклятая. Прокормить четыре рта — непростая задача для одинокой вольноотпущенницы.

Ну его, решил Марк. Поброжу, сплетни послушаю.

Гулять по вечерней Субуре — мысль так себе, но Марк молод, крепок и быстроног. Он уже не раз и не два убегал дворами от охотников за рабами и от любителей молодых задниц. Он знает тут каждый угол, каждую бабку, греющую на камнях старые кости, и каждую инсулу, по самую крышу забитую беднотой. Над улицей висят верёвки с сохнущим тряпьём. Из окон выплёскивают помои, не особенно глядя вниз. Бабы перекрикиваются через головы идущих людей. Там, наверху, дома почти смыкаются, закрывая небо.

Тянет дерьмом. Субура — гнилое место, низина у подножия трех холмов. Дождь вчера прошел, и вода протащила все нечистоты по их улицам, и без того не благоухающих розами. Слышится разноголосый гвалт. Марк поморщился. Он римлянин из старинной плебейской семьи. Он презирал всей душой пришлую сволочь, что набилась в его город. Греки, сирийцы, иудеи, пергамцы… Большая часть этих чужаков — потомки вольноотпущенников, отбросы, не чета семейству пекаря.

А ведь совсем недалеко от Субуры раскинулись Капитолий и Палатин, где стоят храмы и дворцы, а чуть дальше — Авентин, застроенный усадьбами знати. Там живут люди, для которых выращивают фламинго на Сицилии. Они жрут паштеты из их языков, пока Марк мечтает поесть белого хлеба. Это совсем другой мир. Там золото и роскошь, а здесь голодают даже крысы.