Лёва переминался с ноги на ногу, сжимая и разжимая кулаки.
И тут я услышал хруст ветки. Кто-то шёл по лесу, не таясь. Шёл к нам.
Из-за деревьев показалась фигура. Невысокий солдат, в полной экипировке, с винтовкой за спиной. В правой руке — белое полотенце, свёрнутое в жгут. Шёл он уверенно, напрямик, явно зная, куда идёт.
Шмидт.
Я «спинным мозгом» почувствовал, как Лёва рядом со мной напрягся и посчитал правильным подбодрить его:
— Дыши, — шепнул я. — Помни, кто ты.
Шмидт вышел на поляну, увидел «Опель», увидел нас. Остановился, осмотрелся, и, как ни в чём ни бывало, двинулся к нам, но уже медленнее.
Лёва открыл рот, но я его опередил. Вышел на шаг вперёд, кивнул, прохрипел что-то невнятное, махнул рукой у горла — мол, болит, говорить не могу. Потом повернулся к Лёве и прохрипел, еле слышно:
— Давай, отвечай!
Лёва выпрямился.
— Обер-фельдфебель Вебер, — сказал он чисто, без косяков. — Простудился! Голос потерял. Я рядовой Беккер!
Немец поднёс руку к головному убору шагах в шести от меня, и убрал её, только когда приблизился. Затем, встал по стойке смирно. Я на долю секунды завис: немецкий уставной жест был не моей стихией, а ошибка в такой мелочи могла стоить нам жизни. Поэтому я повторил его приветствие — скупо, раздражённо, будто больной обер-фельдфебель, которому надоели формальности. Это было нетрудно: больным и раздражённым я был и так.
— Осенний лист, — сказал Шмидт.
— Ветер с востока, — ответил Лёва.
Я выдохнул. Первое препятствие пройдено.
Шмидт расслабился, опустил полотенце.
— Обер-фельдфебель, — Шмидт обратился ко мне. — Обер-лейтенант Фогель передаёт: группа будет на мельнице в два часа. Миномётный расчёт готов. Вы готовы к акции?
Я кивнул, махнул рукой, мол, готов, давай дальше.
— Ещё, — продолжил Шмидт, — обер-лейтенант просит передать: первая группа доложила, что большак заблокирован. Местных сил в том секторе нет. Акция проходит по плану. Сопротивление подавлено.
Лёва молчал. Я снова кивнул. Потом прокашлялся, хрипло, долго, и выдавил, стараясь имитировать акцент больного человека:
— Гут. А теперь скажи мне, камрад, где письмо?
Вопрос я задал намеренно. Помнил, со слов Вебера перед смертью, что рядовой должен был передать ему что-то. Только вот Шмидт промолчал. На долю секунды — слишком долгую для обычного доклада.
Лёва повторил мой вопрос — уже жёстче, с надменностью, которую немецкий рядовой должен был услышать от человека старше его по званию.
Шмидт ожил, полез в нагрудный карман, достал конверт. Протянул и…
И вот тут я понял, что вот-вот и весь наш маскарад рухнет. Шмидт замер, уставившись на мою руку, точнее, на пятно. Это длилось всего несколько секунд, но мне хватило. Потом он поднял взгляд на моё лицо и прищурился, будто пытался сопоставить увиденное с тем, что знал о Вебере.
— План, — произнёс он.






