ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках?

Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко Диверсант. Том 3 Фельдфебель Карл Мюллер стоял у больничной ограды и курил за час третью сигарету. Пальцы мёрзли, хотя июньская ночь в Гродно была тёплой. Просто они почти не двигались. Он стоял на посту, а на посту полагалось стоять — смотреть в тёмный переулок и не думать о том, что творилось за спиной. Мюллер затянулся в последний раз, раздавил окурок о каменный столб ограды и сунул в жестяную коробку. Ротный старшина Лемке однажды назначил ефрейтору Хайнцу три наряда вне очереди за брошенный окурок. — Порядок есть порядок, — сказал тогда Лемке.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

За складским залом коридор упёрся в наскоро расчищенный пролом среди битого кирпича. Дальше стояла массивная ржавая дверь на висячем замке. Замок был новый, а пыль у порога — нетронутая.

— Hier, — выдохнул немец. — Здесь.

Архип вырвал у него связку, примерил один из ключей. Замок щёлкнул, открылся со скрежетом. Старик потянул дверь на себя.

Из темноты пахнуло мёртвым запахом. Не тем свежим, каким пахнет на поле боя, а застарелым, тяжёлым — кровью, гноем, мокрой повязкой, которой не меняли уже несколько дней. Тарасов втиснулся в проём первым, подсвечивая себе дорогу тусклой немецкой карманной лампой. Я привалился к дверному косяку, потому что зайти внутрь физически не мог. Ноги просто отказались держать мой вес. Я медленно сполз по холодному металлу двери, усаживаясь на грязный бетонный пол.

Помотал головой в разные стороны и понял, что сижу среди старых пустых ящиков.

— Эй, — хрипло позвал Тарасов в темноту, уже вдалеке от меня. — Эй, живые есть?

Никто не ответил. Я уж было подумал, что всё, — немцы дошли до дальних комнат и перебили раненых, — как из глубины донёсся хриплый голос:

— Не подходи, сука… — прохрипел надтреснутый голос из темноты. — Я тебя, тварь немецкая, на ремни порежу!

«Живы… твою мать, они живы!»

Я попытался подняться с первого рывка, не смог, ухватился за косяк и всё-таки встал. Потом заковылял на голос. Когда я подошёл, Тарасов уже что-то говорил, и до меня донёсся только конец фразы:

— Рыжий, это я. Тарасов.

Луч света выхватил из мрака кучи битого кирпича, перевёрнутые носилки и фигуры людей, прижавшихся к дальней стене. На ящике сидел мужик с перебинтованной головой; из-под бинта на правый глаз стекала тёмная полоса крови.

В одной руке он сжимал немецкую «колотушку», другой держал винтовку за ствол, как дубинку. Рядом суетился молодой боец, весь в грязных бинтах, — тот самый, что вызвался остаться с ранеными. Санитарную сумку он, видно, подобрал уже здесь.

А на полу, прямо на мокрой грязи, лежали остальные.

Я обвёл их взглядом и подсчитал. Из шести, которых Тарасов оставил здесь, двое уже не дышали — их прикрыли шинелями у стены. Ещё двоих после перевязки можно было поднять: не идти, а ковылять с поддержкой. Оставались двое тяжёлых — один на носилки, второй на спину. Четверо живых. Такая арифметика мне не нравилась, но другой уже не было.

— Командир… — одноглазый опустил руку с гранатой и положил её на ящик, а затем сделал то, чего никто не ожидал. Он закрыл лицо грязными ладонями и беззвучно зарыдал.

Тарасов опустился перед ними на колени.

— Тихо, тихо, мои хорошие… — говорил он. — Мы вернулись за вами…

Я сидел у дверного косяка и смотрел на всё это. Хотелось выть от собственного бессилия. Таскать я уже не мог — зато мог считать и распоряжаться.