Пойду санитаркой, поступлю в медучилище… — Она скривилась.
— Прикинь, мать меня тоже туда хотела упечь, еле отбилась. А что есть в вашем Смоленске, кроме медучилища?
— Пед, мед и платный филиал только открылся, — вздохнула Наталья и наконец спросила: — А тебя за что отсеяли? Только не говори, что акцент не понравился, его у тебя нет!
Потупившись, Наташа проговорила:
— Только не расстраивайся, хорошо? — Поймав удивленный взгляд девушки, она шепотом добавила: — Меня вообще-то взяли…
— Да ты что? — воскликнула Наталья, вскакивая со скамейки. — Что ж ты молчишь⁈ Вот это да! Поздравляю! — И стиснула Наташу в объятиях.
Вот это неожиданно было! Чужая девчонка, потерявшая шанс поступить сюда, искренне, как за родную, за нее радуется! Другая бы изображала радость, исходя желчью. Но эмпата не обмануть. Может, Наташа именно потому к ней и потянулась, что она беззлобная, в отличие от нее самой.
Аж совестно стало за свою гневливость, за то, что Влада обидела… Вспомнились мышь, петушок и набор других эпитетов… Нет, таких нужно ставить на место, и здорово, что хватило смелости и изобретательности это сделать!
— Сказали, надо дождаться списков тех, кто прошел. Только тогда можно быть уверенной на сто процентов.
— Когда списки? — спросила Наталья.
— Сказали, в пять вечера. Сейчас только одиннадцать… Пойдем гулять по Москве? А то я, как приехала, даже не была нигде. Мы же в самом центре — чего теряться?
Наталья погрустнела. Очень захотелось ее утешить, и Наташа сказала:
— Не надо тебе ехать в твой Смоленск. Оставайся! Работу тебе найдем…
— Да кому я тут нужна. Официанткой не хочу.
Наташа задумалась, прищурилась на солнце. Очень обидно было за новую знакомую, просто до слез обидно. Хотелось как-то ей помочь.
— Придумаем что-нибудь! А пока со мной на рынке можно торговать. Выходит в среднем пять тысяч в день. Но это пока, чтобы с голоду не помереть. Это же Москва! Тут столько всего есть! А крутиться меня брат научил, он уже миллионер.
— Всегда хотела, чтобы у меня был старший брат, — вздохнула Наталья и совсем потухла. — Но — две сестры двойняшки, им по пять лет. Я их, считай, вырастила, пока мать работала.
— Не старший брат, на два года меня младше. Просто… вот такой он. Чует деньги, дом строит, мастерская у него. Машины ремонтируют.
— Это сколько же тебе лет? — округлила глаза девушка. — Говорила же, что сразу после школы…
— Мне семнадцать, ему пятнадцать. Вундеркинд.
Наташе все не давала покоя шутка Пашки, что в сорок шесть лет он погиб в ядерном взрыве, а потом вернулся в свое молодое тело, чтобы все исправить. Она не поверила, конечно, слишком это абсурдно. Но уж слишком много странностей появилось после тех его слов, он перестал быть оболтусом, сделался умным и смелым.






