Брюнетка с внешностью манекенщицы, наблюдающая за этим действом, проговорила низким грудным голосом:
— А где гарантии, что вас зовут именно так?
— В списках, — ответила Наташа. — Здание откроют, услышишь. Ну, или прочитаешь.
То, что задумывалось как забава, воспринялось студентами серьезно. Они подходили, становились между Натальями Романовнами, давали кто десятку, а кто и сотню, как будто и правда ритуал мог сработать.
Чуть в стороне стали формироваться пары из других тезок, но деньги не давали больше никому.
В котле эмоций стало преобладать веселье, юношеская безбашенность, желание сбросить напряжение.
Разгорячившись, парни начали изображать состязающихся фехтовальщиков, только вместо шпаг были строки стихотворений.
Наташа смотрела на ребят и девчат и влюблялась, влюблялась! В Николаевке парни были простыми и предсказуемыми, если Пашкиных друзей не брать. Здесь же каждый — целый мир, богатый и прекрасный.
Вспомнился влюбленный в нее Егор, работавший у Пашки на стройке, и Серега… Нет. Общение с ними и с творческими ребятами — что купание в ставке и — в океане. Сейчас она в океане. Она любила каждого и каждую, восхищалась ребятами, ей казалось, что бесталанных среди них нет — как преподаватели могут кому-то отдать предпочтение?
Это ж такая ответственность! Она бы не смогла, потому что несправедливо же, все они достойны поступления! Улыбаясь, Наташа уже училась с ними, и играла в театре Оменко — в Москве! Перед серьезной публикой!
И отмечала праздники и новый год. После того, как у нее появилась цель поступить сюда и она начала усиленно готовиться, подругам стало с ней неинтересно. Они продолжили ходить на дискотеку, бухать, клеить деревенских парней.
А у Наташи появился Андрей, декоратор в театре, который ввел ее в мир искусства. С ним можно было поговорить о чем угодно, он оберегал ее и жалел, и учил, мог и насмешить, и озадачить. С остальными сделалось скучно. Кроме брата, пожалуй.
Здесь же и получаса не прошло, и вон сколько знакомых!
Подбежала девушка в длинной юбке, вся увешанная фенечками, принялась фотографировать абитуриентов. Наташи отошли к скамейке, пересчитали деньги. Пять сотенных, шесть полтинников и пригоршня мелочи.
— Тысяча двести десять, — тожественно объявила Натка из Смоленска, половину протянула Наташе, но она гордо отказалась:
— Потом…
Напарница встрепенулась, глядя во двор, за Наташину спину, вцепилась в свой пакет.
— Сейчас откроют!
Пожилая женщина, тонкая, прямая, со снежно-белыми волосами, собранными на затылке, пересекла двор и прошествовала к двери. К ней потянулись студенты, как лемминги к погибели, как грызуны к гамельнскому крысолову, как адепты — к материализовавшемуся божеству. Наташи остались возле скамейки.






