Вечерние сумерки накрыли Петербург плотной серой пеленой. В коридорах приюта гулко, требовательно ударил колокол, созывая воспитанников на обязательную вечернюю молитву.
Отец Иона ждал нас в молельне. Молодой священник стоял у аналоя, прямой и неподвижный. В тусклом свете лампад его черты казались еще более суровыми, а взгляд холодных глаз безошибочно выхватывал в толпе сирот малейшее движение.
Я занял место в заднем ряду, тяжело опираясь на трость, очень уж она мне по душе пришлась. Служба шла своим чередом. Воздух густо пропах ладаном и воском. Слушая мерный, поставленный баритон священника, я прикидывал в уме, как теперь дела-то делать. Теперь вся жизнь приюта будет намертво привязана к этому колоколу. Утренние и вечерние службы стали обязательной константой.
Когда общая молитва закончилась и пацаны потянулись на выход, Иона остановил меня коротким, властным жестом.
— Арсений. Задержись.
Я подошел ближе. Стоять долго было тяжело.
— Епитимья, наложенная на тебя отцом Философом Орнатским, — ровно произнес священник, глядя мне прямо в глаза. — Пришло время исполнять духовный долг.
Я не стал спорить. Опустившись на колени перед иконой Спасителя — благо жесткий пол заодно дал передышку гудящим ногам, — я начал читать.
— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…
Я читал ровно, без запинки, чеканя каждое слово. В этом не было религиозного трепета, только холодное уважение к Орнатскому. Закончив, я перекрестился и тяжело поднялся, опираясь на трость.
Отец Иона смотрел на меня не мигая. Он был слишком умен, чтобы не заметить мою обновку.
— Господь зрит в сердце, Арсений, — сухо произнес он. — Ступай.
Добравшись до нашего чердака, я выдохнул. У раскаленной буржуйки было тепло.
— Ну и лютый этот батюска, — проворчал Яська, устраиваясь поближе к огню. Он потер культю на руке, где не хватало пальцев. — Зылкает так, будто мы бесы какие, ей-богу. Того и гляди, святой водой плеснет.
— А ты подставься, Яська, — хмыкнул Бяшка из своего угла. — Глядишь, от святой воды у тебя пальцы обратно отрастут.
— Ага, — огрызнулся Яська, не оставшись в долгу. — А у тебя, может, от нее в голове чаго будет. А то пока одна солома, да и та прелая.
По чердаку прокатился сдавленный, хриплый смешок. Я устало опустился на свой матрас, вытянув гудящие ноги.
К матрасу подошел Грачик.
— Сеня я по Митричу, — негромко начал он. — Вычистили все. Газ провели. Сейчас плотники новые лаги кладут. Но деньги летят, как голуби с крыши. Доски, гвозди, краска… Мастеровые задаток требуют каждый день.
— Пусть требуют, — спокойно ответил я. — За мастеровыми следи в оба глаза. На днях загляну, посмотрю и денег выделю. Записывай, куда что уходит. Понял?
— Понял, Сень. Сделаем.






