ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

На Агапита всё свалить? Кстати, где он? Ну, пусть на него. Опять моя вина будет. Кто за ним надзирал? Кто не доглядел? Кто топор ему в руки вложил? Не положено в отношении психически больного такое… Пусть и все знали, что он чуть ли не на всё отделение дрова колет, но глаза на это закрывали. Как бы не было этого. Тут опять я во всем виноват. С Агапита-то какой спрос… У меня всё своё с собой. Фигурки. Маузер. Даже сидор с запасным бельишком за плечами. Собрался я утром в путь. Ну, значит — пока, пока вятское психиатрическое отделение. — Ваня, ты это что наделал? У старшего надзирателя как пластинку заело. На третий круг уже пошёл. Сейчас опять про Агапита спросит. — Ваня, а Агапит где? Во. Точно. Опять я угадал. — В горы ушёл… Хотя, там в горы не Агапит ушёл. Алитет. Да, какая, собственно разница… Ни с кем не попрощавшись я в сторону Московского тракта двинулся. Народ из отделения с моей дороги как веником смело. Точно воробьишки в стороны порхнули. Один старший надзиратель было дёрнулся, но я в воздухе из стороны в сторону пальцем покачал. Не надо, мол, этого делать. Для здоровья будет плохо. Старший надзиратель как-то сразу проникся и с моего пути отступил. Не дурак он поди. В дурдоме только служит, а не лечение проходит.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Нормально это? Ну, как-то не совсем…

— Нет, нет, не здесь… Не подумайте… Тут, я бы не советовал.

После этого господин, мною спасенный, целую сценку сыграл.

— Видел я как-то, как малыш один на обжорке пирожком печеным лакомился. Откусил, а внутри — кусок рамушины. Он пирожнику и говорит: «Дяденька, у тебя пироги-то с тряпкой…». Тот не проробел и в ответ: «А тебе, каналья, что же, за две копейки с бархатом, что ли, давать?».

Изобразил это господин в лицах и смеется.

Раньше, услышав такое, про рамушину я бы не понял. Местное это словечко. Из тутошнего времени. Рамушина, рамонье — это старые, ни на что не годные тряпки. Их специальные люди — рамонщики скупают. Потом из рамушины бумагу, кажется, делают. Могу и ошибиться, но Федор так говорил.

— Ну, хорошо…

Согласился я. Вроде, не плохой господин. С юмором…

Мы немного пешком прошли, а затем спасенный мной извозчику махнул.

Да, звали-величали господина Илья Ильич.

Я тоже представился.

— В «Орел», — дал направление движения Илья Ильич.

Этого извозчику было достаточно. «Орёл» — это на Сухаревке.

Позднее я, конечно, узнал, почему Илья Ильич, именно это место выбрал. Он часто туда захаживал. В «Орле» московские антиквары и ювелиры собирались, в «Колоколе» на Сретенке — церковные живописцы, в «Хлебной бирже», что в Гавриковом переулке — оптовики мукомолы, в «Голубятне» — любители голубей и петушиных боев…

У всех свои облюбованные места были. У Ильи Ильича по роду его деятельности — «Орел».

Всё это мне потом уже стало известно, а пока я катил, куда пригласили.

В трактире Илье Ильичу кивали, а на меня немного косились. Впрочем, Илью Ильича это не трогало, ну, и меня значит. Я — гость, с меня взятки гладки.

Половые в белых рубахах из голландского полотна сновали споро. Их ноги и учтивость кормили. Жалования им не платили, они сами отдавали хозяину часть чаевых. Что оставалось — с того и жили.

По времени обедать было ещё рано. Дорогою Илья Ильич о степени моей сытости поинтересовался. Я сказал, что пока не голоден. Тогда он предложил хотя бы чаю попить. Я согласился.

— С полотенцем, — озвучил Илья Ильич заказ.

Половой кивнул и удалился.

Почти мгновенно перед нами на столе уже стояли чашки, чайник с кипятком и чайничек поменьше с заваркой. Каждому выдали полотенце. Илья Ильич повесил его на шею. Я последовал его примеру.

Оказывается, очень любил антиквар, я пока ещё не знал о роде деятельности Ильи Ильича, чаевничать.

Первый чайник он почти один осушил. Я, так, только немного поучаствовал.

В процессе чаепития Илья Ильич вытирал свой лоб и шею.

Когда чайник опустел, антиквар махнул рукой и нам подали следующий.

Полотенце у Ильи Ильича было уже насквозь мокрым…

За вторым чайником и был мне задан вопрос.