ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Ах ты, оголец! — и Марфа влепила мне затрещину. Во рту появился солоноватый привкус крови, в ухе зазвенело. Щенок громко зарычал, шерсть на загривке встала дыбом. — Окстись, Марфа. Мальцу и так плохо, — мужик схватил женщину за руку, не дал ударить еще раз. — Видишь, дитё совсем. И пса не трогай, пусть будет. Хорошая собака еще никому не мешала. А пес добрым вырастет. Вон, лапы какие мощные. — Ты что, удумал их себе взять? — проворчала баба. — Да ни в жисть не пущу в свой дом чужих! — Ну не бросать же на верную смерть? — спокойно ответил мужик. — Да ты что, Никифор, окстись! Это же два лишних рта! — возмутилась тетка. — Глянь, пасть какая у псины, сколько жрать-то будет? Это сколько на него еды-то пойдет? На прокорм-то? — запричитала, было, она, но тут же сменила тон: — Хотя… лишние руки в хозяйстве пригодятся. Глядишь, на батраке сэкономим. — Ишь, куска хлеба пожалела… У тебя, жена, прям семеро по лавкам последний сухарь догрызают? Сама вон, тоже не голодаешь — в три руки не обхватишь, — Никифор нахмурился. — Надо покойницу на телегу погрузить, скоро село, там церковь — отпоют. Похороним по-людски. — Да зачем?! — взвизгнула Марфа. — Вон ейное платье какое богатое, продать можно! Да и сапожки, смотрю, чисто кожаные, хорошей выделки, тоже денег стоят. Давай бросим тут? Одёжу снимем и бросим? Волкам тоже надо что-то есть.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А ты, Ефим, о чем мечтаешь?

— Живым дойти до дома. И под землю больше никогда не лезть. Еще о золоте мечтаю не думать.

— Так мечты исполнимые, — дед усмехнулся. — Кто тебе мешает, кроме тебя самого?

— Нутро у меня больное, — со вздохом ответил старатель. — Золотом больное. Не могу удержаться. Пробовал бросить, в земледельцы податься, а все не могу. Как глаза закрою, так блеск вижу. Вот прямо болеть начинаю, если дома останусь в сезон. А там порой намоешь песка, да еще пару самородков попадется, пусть даже с булавочную головку, а радость такая, будто меня Господь Бог поцеловал!

— Скоро солнце за горы зайдет, — напомнил я спутникам. — Если делать ночевку, то надо сейчас, пока хворосту наберем, костер разожжем. Да и на ужин хоть что-то сообразить надо.

Рукавишников достал из заплечного мешка факел, но поджигать не стал, света еще было достаточно. Он сомневался, стоит ли продолжать путь или остановиться на ночевку. С одной стороны идти в темноте по горам опасно, а с другой Ефим еле шел. Он и про свою страсть-то рассказывал, задыхаясь через слово.

Остановились перевести дыхание, и я во время рассказа Ефима, смотрел ему в лицо. Оно было таким же, какие я видел в свои редкие посещения залов игорных автоматов, у игроманов. Азарт игрока: а вдруг пофартит, а вдруг получится? И каждая выигранная копейка сразу же заслоняла собой все просаженные до выигрыша деньги, потерянное время, потраченные силы и здоровье. У Ефима то же самое. Промывать песок в ледяной воде ради нескольких десятков граммов золота — удовольствие сомнительное. Но главное здесь, скорее, надежда: а вдруг попадет самородок, да такой большой, что окупит сразу все. Но даже если он добудет самородок хоть в кулак, хоть в конскую голову, богатым все равно не станет. Такие как правило очень быстро спускают все, золото у них утекает сквозь пальцы, и только для того, чтобы снова почувствовать азарт…

Какое-то время шли молча. День выдался сложным — это если мягко сказать.

— Иван Васильевич, вы вот когда дела ведете, да сделки прибыльные заключаете, разве не то же мандраж чувствуете? — вдруг спросил Ефим.

— Ефим, если бы был азартным, или, как ты говоришь, мандражировал от сделок, я бы давно в трубу вылетел. В моих делах расчет точный, как у строителя. Чуть ошибку допустил, все здание завалится. Для меня, Ефимка, азарт — роскошь непозволительная, — и он расхохотался, громко, даже оглушительно, своим знаменитым басом.

Волчок тут же встал в стойку и зарычал, но смотрел он не на деда, а в сторону группы деревьев, темнеющих ниже по склону.

— Барин! — послышался крик.

— Иван Васильевич! — второй.

И тут же третий, очень узнаваемым голосом:

— Господин Рукавишников, отец родной, живы!

— Анисим?! — воскликнул Рукавишников.