— Вот дотошный, и здесь меня нашел! Умереть не даст, в гробу разбудит!
И снова расхохотался — громоподбно, во всю мощь.
Из-за группы деревьев выбежал Анисим. Пробковый шлем сбился на бок, козырьки теперь торчали над ушами, делая его похожим на грустного слоника. Лицо его было грязным, видно, что размазывал слезы. Френч, видимо, снова будет штопать — один карман был оторван, пуговиц не хватало, некоторые болтались на нитках. Он добежал до нас, подскочил к моему деду и, продолжая прижимать к груди саквояж, уткнулся ему в грудь лицом.
— Отец родной… Иван Васильевич… господин Рукавишников… — запричитал он. — А я верил, верил, что вы живы! Кому ж я тогда пироги весь вечер пек?!
Он раскрыл саквояж и, как фокусник из шляпы, выудил оттуда серебряное блюдо с пирогами. Одно неуловимое движение — и он держит его на весу перед нами, слегка склонившись в поклоне.
Тут даже удвиляться было некогда, пироги пахли мясом и рыбой.
— Анисим, куда, окоянный! — я узнал голос Григория. — Господин Рукавишников мне за тебя коня обещал!
— И корову, — счастливо улыбаясь, добавил Анисим. — я помню, помню…
Следом подошел Зверев, за ним еще несколько человек — казаки, старатели, рудничные рабочие.
— Домой. Домой, — с набитым ртом сказал Рукавишников и, махнув пирогом в сторону деревьев, из-за которых появились «спасатели», пошел первым.
Я скормил пирог Волчку, второй жевал сам. Всякое в жизни бывало, но этот пирог — мне, кстати, достался кусок с рыбой — показался самой вкусной едой на свете.
Когда уже подходили к рудничному поселку, дед слегка наклонился к о мне и прошептал:
— Ну что, внучек, проиграл рубль-то? Говорил же я, посуда у него в саквояже!
— Так ты, дед, разве не сам с собой спорил? — я сделал удивленное лицо и посмотрел на него наивным взглядом.
Он рассмеялся, обнял меня, так и шел рядом до самого поселка. Возле входа в старые штольни остановился. Горели костры, сновали люди, вытаскивая волокуши с камнями и щебнем.
— Что здесь? — спросил дед.
— Да вот пороха бы заложить, да побоялись, крепи обвалим, — сообщил Зверев. — Вот и раскапываем.
— Это с утра что ли? — дед нахмурился, но я видел по его глазам, что такая забота ему приятна.
гаркнул во все горло:
— Работы сворачивай, нашлись мы! — и повернувшись к Анисиму, распорядился:
— Всем водки и ужин за мой счет. Еще по два рубля выдай каждому, кто копал здесь.
Ответом был дружный гул голосов и стук лопат и кирок. Лишь Анисим пробурчал себе под нос:
— Расточительно, очень расточительно.
К дому подошли уже совсем по темноте. Банные процедуры отложили назавтра, смыв с себя большую грязь водой, которую натаскали от ручья. Я натянул свежую рубаху, порты, сапоги надевать не стал. Сгреб грязную одежду и хотел бросить в костер, но Анисим отобрал у меня ворох одежды, проворчав:
— Отстираю, заштопаю.






