Из динамика раздался зычный торжественный голос: «Время на марше, вперед!»
Рорк работал у себя в кабинете за кульманом. Город за стеклянной стеной был наполнен чистым сиянием, первый октябрьский холод сделал воздух прозрачным.
Зазвенел телефон. Рорк с досадой провел карандашом дугу в воздухе: когда он работал, ему не было дела до телефона. Он подошел к столу и взял трубку.
– Мистер Рорк! – В голосе секретаря было легкое напряжение, что должно было служить извинением за нарушение установленного порядка. – Мистер Гейл Винанд просит узнать, удобно ли вам прийти к нему завтра в четыре часа дня.
Некоторое время в трубке слышалось лишь легкое потрескивание, и секретарь начала считать секунды.
– Он еще у телефона? – спросил Рорк. В его голосе слышались особые нотки, и она знала, что причина не в аппарате.
– Нет, мистер Рорк. Звонит секретарь мистера Винанда.
– Хорошо. Передайте, я буду.
Он вернулся к кульману и стал рассматривать эскиз. Его заставили оторваться от работы, и он чувствовал, что сегодня ему не удастся сосредоточиться. Слишком велик был груз надежды и облегчения.
Подойдя к тому, что было редакцией, издательством и типографией «Знамени», Рорк увидел, что вывеска снята. Над входом остался только след от нее. Он знал, что в здании теперь размещались службы «Клариона» и целые этажи пустовали. «Кларион», третьестепенная ежедневная газета меньшего, чем «Знамя», тиража формата, – вот все, что осталось от концерна Винанда в Нью-Йорке.
Он направился к лифту и обрадовался, что оказался единственным пассажиром – эта тесная стальная кабинка словно принадлежала ему и никому другому, он снова обрел ее, ему ее возвратили. Глубина испытанного им облегчения лишь подчеркивала силу той боли, которая наконец отступила, – боли особой, ни с чем не сравнимой.
Но войдя в кабинет Винанда, он понял, что ему придется смириться с болью: надежды не оставалось. Когда он вошел, Винанд встал из-за стола, глядя прямо на него. Лицо Винанда не было лицом незнакомого человека; лицо незнакомца – неизвестная земля, ее можно открыть и исследовать, будь на то воля и желание. Тут же было знакомое лицо, которое замкнулось и никогда не откроется. В нем не было боли самоотречения, это было лицо человека, отказавшего себе даже в боли. Лицо отрешенное и спокойное, полное собственного достоинства, но не живого, а того, которое запечатлели изображения на средневековых гробницах, – достоинства, говорящего о былом величии и не позволяющего касаться останков.
– Мистер Рорк, эта встреча необходима, но очень тяжела для меня. Прошу вас принять это во внимание.
Рорк понял, что должен сделать последний жест милосердия, который он мог сделать: не показывать, что между ним и Винандом сохранилась какая-то близость.






