ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Едва минуло полтора года, как пожилой айтишник Михаил Гарин оказался внутри себя самого, в теле юного Миши. Он выдаёт код, немыслимый для 1975-го, делится с Политбюро своими знаниями о грядущем и ускользает от ЦРУ и КГБ, если того требуют обстоятельства… Целитель-4. Новый путь Валерий Большаков Едва минуло полтора года, как пожилой айтишник Михаил Гарин оказался внутри себя самого, в теле юного Миши. Он выдаёт код, немыслимый для 1975-го, делится с Политбюро своими знаниями о грядущем и ускользает от ЦРУ и КГБ, если того требуют обстоятельства… ==================== Глава 1 Глава 1 Валерий БОЛЬШАКОВ Ц Е Л И Т Е Л Ь Новый путь Особая благодарность за консультации и конструктивную критику Владимиру Пастухову ПРОЛОГ Суббота 27 сентября 1975 года, ночь Первомайск, улица Дзержинского С мглистого неба, всклокоченного неряшливыми тучами, накрапывал дождь. Шкодливый ветер сквозил по улицам, выхватывая зонтики и швыряясь мокрым опадом. Самая подходящая погода для убийства. — Направи нас, Господи, и помилуй… — угрюмый темнолицый водитель с розовым шрамом на щеке нахохлился, отрешенно перебирая чётки. Его глубоко запавшие глаза цвета пасмурной выси созерцали божий мир, словно выглядывая из бойниц — настороженно рыскали вдоль и поперек дворика, шарили по наружным лестницам с точеными балясинами, обыскивали галереи, где на веревках никло белье. — …и жизнь вечную даруй на-ам! — зевая, договорил чернявый мужичок, ёрзавший на переднем сиденье. Темнолицый сжал зубы и затеребил чётки живее, пог

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

У ворот гаража топтались двое мужчин пролетарского обличья, оба в изгвазданных спецовках. Тот, что повыше, с румяным лицом Емели-дурачка, тщательно, как хирург, вытирал руки пучком ветоши, а его упитанный товарищ озабоченно листал замусоленную тетрадку, щурясь от дыма «беломорины», прикушенной в уголку рта. За ухом у него торчала шариковая ручка, красная с белым.

Неверующе узнавая Кузьмича, председателя гаражного кооператива, я обморочно припал к воротам.

— А дядь Вова где? — добродушно выцедил пролетарий, зажимая папиросу желтыми зубами. — К-хм…

— Я за него… — слабо толкнулось от меня.

Кузьмич кивнул, жадно вбирая остаток вонючего синего дыма. Затушив окурок, он раскрыл свой тощий гроссбух.

— Сдаем на новый столб, по пятерке с бокса, — деловито проинформировал меня председатель, водя пальцем по списку. — Старый прогнил, того и гляди, завалится. К-хм!

Я безропотно расстался с синенькой бумажкой. Кузьмич одобрительно кивнул, выудил из-за уха ручку и дал мне расписаться в тетрадке, где в столбик пыжились закорючки соседей по гаражу.

— Кто там еще? — поинтересовался Емеля-дурачок, заглядывая председателю через плечо.

— «Санька-Ванька», кразист наш… Пошли скорее, а то ему на смену.

Оставшись один, я уже не запирался — распахнул ворота бокса настежь. Пускай страхи выветрятся…

Тот же день, позже

Рим, проспект Бруно Буоцци

— Хорошо устроились ребята, — лениво молвил Аглауко Мути, глядя на роскошные особняки, теснившиеся вдоль пустынного проспекта. Каннелированные мраморные колонны, пышные лестницы, уставленные статуями, узорные кованные решетки… Торговый ряд на ярмарке тщеславия.

Томаш Платек, осторожно выруливая на старенькой «Джульетте»,[3] покосился в сторону чернявого итальянца. Мути стал ему напарником года три назад, и не раз выручал в сложные моменты, хотя люди они разного круга. Аглауко — простая душа, а вот он по-прежнему мучается с нажитым балластом потомственного варшавяка-интеллигента, вечно рефлексируя да комплексуя. Но есть и то, что связывает их с Мути крепче любого родства — вера. Они оба ищут и находят Бога в мирских мелочах повседневной жизни.

— Красиво-о… — длинно зевнул итальянец, потягиваясь. Его тонкие запястья выпростались из рукавов дешевого пиджака — контрастно сверкнули золотые запонки.

Платек насупил брови. «Альфа-Ромео» катился вдоль строя раскидистых платанов — их тени полосатили ветровое стекло, застя отблески с озера Альбано.

— Подъезжаем, — кинул Томаш, неодобрительно поглядывая на виллу Тревере, что завиднелась впереди — огромный богатый домище, облюбованный «Опус Деи».

— Пошли? — кисло спросил он, выехав на стоянку в тени колоннад.

— Пошли! — Аглауко с ленцой вылез из машины и небрежно захлопнул дверцу. — Интере-есно… — протянул он.