Строгая черная сутана с крылаткой, затянутая вишневого цвета кушаком, придавала отцу Альваро вид доброго, но требовательного духовника.
— Не совсем понимаю, ваше высокопреосвященство, — заговорил дель Портильо кротким, но сильным голосом, — почему этот знахарь из России… Мика, кажется? Почему он так беспокоит вас? Неужто дар исцелять хворых и увечных несет в себе сатанинское начало?
В дверях показался Кароль Войтыла, польский кардинал, отражая в зеркалах алую сутану. Платеку даже померещилось, что по стенам гостиной полыхнуло угрюмым пламенем. Он дернулся, готовясь смиренно выйти, испросить прощения и удалиться, но что о нем подумают, за кого примут?! И Томаш замер, едва дыша, изнывая от жуткого срама и томительной боязни.
— Не то плохо, что русский целитель якобы способен творить чудеса, — его высокопреосвященство небрежно повел рукой, будто отметая чужие сомнения. — Иное худо — Миха наделен воистину диавольским умением прозревать сущее. В этом и заключается опасность, исходящая от него — и величайшая угроза!
Войтыла затряс головой, прикрытой алой шапочкой-дзуккетой, словно утратив вторую сигнальную от праведного гнева, и Альваро тут же воспользовался паузой.
— Обойдемся без церемоний, — мягко сказал он, усаживаясь в кресло, обитое светлой тканью в изумрудную полоску. Кардинал, недовольно хмурясь, занял диванчик, гнувший золоченые ножки напротив. — Для достойного разрешения ваших трудностей я призвал двух человек, надежных и стойких в вере, — вкрадчиво зажурчал генеральный председатель. — Они не простые нумерарии,[5] они — солдаты Господа.
Страдая в нелепой ловушке, Томаш стиснул зубы. «Аве, Мария, — металось в голове, — Аве, Мария…»
— У меня такое ощущение, — хитро прищурился Войтыла, — что ваша откровенность как бы намекает на ответную прямоту.
Дель Портильо потупил глаза, аки монашка-скромница, и кардинал величественно кивнул.
— Я вовсе не зря обратился именно к вам, — начал он, откидываясь на спинку. — Вы как раз тот человек, который способен помочь в тайном и важном деле. А когда я стану понтификом, то посодействую уже вам — присвою «Опус Деи» статус Персональной прелатуры.[6]
Томаш вытаращил глаза, изо всех сил сжимая губы, чтобы не охнуть, да и Альваро растерялся — к вящему довольству пана Войтылы.
— Что, поразил? — хмыкнул кардинал, лукаво щурясь.
— Да нет… почему же… — промямлил генеральный председатель. — Наоборот, я удивился бы, не замечая за вами особого желания выйти в наместники Петра. Хотя поляку будет несравненно труднее, чем прочим. За четыре с лишним века вы станете вторым папой, не рожденным в Италии.
Войтыла замаслился довольной улыбкой, уловив мимолетную лесть, а Томашу показалось, что его высокопреосвященство, делясь секретами, тешил гордыню.






