А сами-то что пьете? Казенную бурду, от которой изжога, или уважаете чаек настоящий, байховый? Чтобы купеческий, с искрой?
Рыжий хмыкнул, в его глазах промелькнул интерес.
— Уважаем, да где ж его взять? Наш урядник Прокопчук, копейку бережет как золото, а покупает труху веничную. Пыль с дороги и ту приятнее заваривать.
— А если я вам подгоню байховый, господский? По цене той самой трухи? — Я едва заметно приподнял узелок. — Есть интерес у сотни?
Казаки замолчали. Рыжий посмотрел на мои грязные обноски, потом на спокойное, уверенное лицо.
— Если товар добрый — интерес найдется, — медленно произнес он. — Иди вон к тем воротам, у конюшен. Спроси урядника Прокопчука. Скажи, от третьей сотни пришел, ребята с водопоя прислали. Но смотри, Мелехов… Если брешешь и мусор принес — Прокопчук тебе шкуру на барабан натянет. Он лютый, шуток не понимает.
— Не впервой, — кивнул я. — Лютость мы уважаем. Бывайте, станишники.
Я развернулся и пошел к воротам. Кремень и Штырь, бледные как полотно, семенили следом, стараясь не оглядываться.
Теперь предстоял разговор с тем, кто действительно открывал кошелек.
Хозяйственный двор казарм встретил нас деловитой суетой, запахом дегтя и густым, настоянным духом конюшен. Солнце палило немилосердно, заставляя воздух дрожать над кучами свежего сена.
У ворот, куда нас направили, встретил часовой — скучающий казак с заломленной на затылок фуражкой. Он лениво преградил путь, окинув наши обноски брезгливым взглядом.
— Куда прёте, босота? — процедил он, не выпуская изо рта соломинку.
— К господину урядник Прокопчуку, — ответил я спокойно, глядя поверх его плеча. — Ребята с водопоя прислали. Третья сотня, по чайному делу.
Часовой хмыкнул, оценив мою наглость, и, обернувшись к дверям, гаркнул во всю глотку:
— Дядька Филимон! Тут к тебе от третьей сотни прислали! Сказывают, по чайному делу!
В глубине помещения что-то тяжело грохнуло, послышалось ворчание, и только после этого из тени, едва не задев притолоку широченными плечами, вывалился он. Урядник Филимон Прокопчук был похож на старый, багровый от наливок дубовый пень, который зачем-то обрядили в мундир. Мундир, впрочем, был расстегнут, являя миру серую нижнюю рубаху и грудь шириной в аршин. Усы его, длинные и рыжие, как лисьи хвосты, топорщились в разные стороны, а маленькие, заплывшие жирком глазки буравили нас с бесстыдным любопытством.
— Ну? — пробасил он, заслоняя собой свет. Голос был такой, будто в пустой бочке ворочали камни. — Кто тут про чай балакал? Нешто ты, шкет?
Я не стал ломать комедию и кланяться в пояс. В таких делах ценят не почтение, а выгоду. Вместо этого молча кивнул и развязал котомку, вытащив пачку чая.
— Товар лицом, господин урядник. Свежак, — сухо произнес я.
Прокопчук медленно, словно нехотя, протянул огромную лапу.






