ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я рванул себя, чтобы эффектно умереть в Рио, прихватив недругов, — но пришёл в себя не там. Кругом имперский Петербург 1888 года, казённые стены приюта. Я теперь Сенька Тропарев, сирота, «щенок». Тело истощённого мальчишки, раскроенная башка, в голове — не мои воспоминания о вечном голоде. Зато при мне опыт, злость и хватка того, кто прошёл Афган и 90-е. Жизнь новая. Правила — прежние. Заморыш Дмитрий Шимохин, Виктор Коллингвуд Я рванул себя, чтобы эффектно умереть в Рио, прихватив недругов, — но пришёл в себя не там. Кругом имперский Петербург 1888 года, казённые стены приюта. Я теперь Сенька Тропарев, сирота, «щенок». Тело истощённого мальчишки, раскроенная башка, в голове — не мои воспоминания о вечном голоде. Зато при мне опыт, злость и хватка того, кто прошёл Афган и 90-е. Жизнь новая. Правила — прежние. ==================== Глава 1 Глава 1 Пролог Я всегда знал, что умру не в своей постели. Но, черт возьми, вид с моей террасы в Рио стоил того, чтобы поспорить с судьбой. Океан, сливающийся с небом, и трущобы-фавелы, карабкающиеся по склонам вверх. — … всю Грецию, сука, перевернули, Саныч!Всю! — Голос был мягкий, вкрадчивый. Но я хорошо знал этот бархат. Сидя в плетеном кресле, в тени, я смотрел, как Вадим — или Лютый, мерил шагами раскаленную плитку. Двое его помощников стояли у входа во двор. Напряженные, потные, в пиджаках с оттопыренными на боках. — Мы думали, ты на Кипре залег. В олигарха играешь. А ты… — он обвел рукой мою скромную, но хорошо укрепленную виллу. — В ф

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А сами-то что пьете? Казенную бурду, от которой изжога, или уважаете чаек настоящий, байховый? Чтобы купеческий, с искрой?

Рыжий хмыкнул, в его глазах промелькнул интерес.

— Уважаем, да где ж его взять? Наш урядник Прокопчук, копейку бережет как золото, а покупает труху веничную. Пыль с дороги и ту приятнее заваривать.

— А если я вам подгоню байховый, господский? По цене той самой трухи? — Я едва заметно приподнял узелок. — Есть интерес у сотни?

Казаки замолчали. Рыжий посмотрел на мои грязные обноски, потом на спокойное, уверенное лицо.

— Если товар добрый — интерес найдется, — медленно произнес он. — Иди вон к тем воротам, у конюшен. Спроси урядника Прокопчука. Скажи, от третьей сотни пришел, ребята с водопоя прислали. Но смотри, Мелехов… Если брешешь и мусор принес — Прокопчук тебе шкуру на барабан натянет. Он лютый, шуток не понимает.

— Не впервой, — кивнул я. — Лютость мы уважаем. Бывайте, станишники.

Я развернулся и пошел к воротам. Кремень и Штырь, бледные как полотно, семенили следом, стараясь не оглядываться.

Теперь предстоял разговор с тем, кто действительно открывал кошелек.

Хозяйственный двор казарм встретил нас деловитой суетой, запахом дегтя и густым, настоянным духом конюшен. Солнце палило немилосердно, заставляя воздух дрожать над кучами свежего сена.

У ворот, куда нас направили, встретил часовой — скучающий казак с заломленной на затылок фуражкой. Он лениво преградил путь, окинув наши обноски брезгливым взглядом.

— Куда прёте, босота? — процедил он, не выпуская изо рта соломинку.

— К господину урядник Прокопчуку, — ответил я спокойно, глядя поверх его плеча. — Ребята с водопоя прислали. Третья сотня, по чайному делу.

Часовой хмыкнул, оценив мою наглость, и, обернувшись к дверям, гаркнул во всю глотку:

— Дядька Филимон! Тут к тебе от третьей сотни прислали! Сказывают, по чайному делу!

В глубине помещения что-то тяжело грохнуло, послышалось ворчание, и только после этого из тени, едва не задев притолоку широченными плечами, вывалился он. Урядник Филимон Прокопчук был похож на старый, багровый от наливок дубовый пень, который зачем-то обрядили в мундир. Мундир, впрочем, был расстегнут, являя миру серую нижнюю рубаху и грудь шириной в аршин. Усы его, длинные и рыжие, как лисьи хвосты, топорщились в разные стороны, а маленькие, заплывшие жирком глазки буравили нас с бесстыдным любопытством.

— Ну? — пробасил он, заслоняя собой свет. Голос был такой, будто в пустой бочке ворочали камни. — Кто тут про чай балакал? Нешто ты, шкет?

Я не стал ломать комедию и кланяться в пояс. В таких делах ценят не почтение, а выгоду. Вместо этого молча кивнул и развязал котомку, вытащив пачку чая.

— Товар лицом, господин урядник. Свежак, — сухо произнес я.

Прокопчук медленно, словно нехотя, протянул огромную лапу.