А нам его голова и руки нужны.
— Так вдвоем пойдем! — буркнул Кремень, не сдавая позиций.
— Нет. Спугнем студентика, он и так трусливый и всю дорогу на нас косился. Я один пройду, тише воды. Проверю дело — и сразу на чердак.
Кремень еще секунду буравил меня взглядом, потом шумно выдохнул, сплюнув на булыжники.
— Ладно… Умеешь ты, Пришлый, в уши лить.
— Обустраивайтесь, — отрезал я, поправляя козырек кепки. — Скоро буду.
Развернулся и, не оборачиваясь, двинулся.
Дом купца Суханкина когда-то претендовал на статус, но сейчас его лепнина облупилась серыми пятнами. Я нырнул в арку. Вывеска «Меблированные комнаты „Уют“» над входом в полуподвал висела криво. Спустился по скользким, пахнущим сыростью ступеням в полуподвал. Постучал в низкую дверь. За засовом долго возились, и наконец Костя открыл. Он был в одной рубахе, бледный, взлохмаченный.
— Вы?.. — Он отступил в глубь комнаты, испуганно теребя дужку очков. — Проходите… только у меня… тесно.
Каморка была настоящим гробом. Единственное окно — узкая щель под самым потолком — упиралось в тротуар. Прямо сейчас мимо проплыли чьи-то грязные, стоптанные сапоги. Но среди этой нищеты на полу высились аккуратные стопки книг, а на подоконнике теснились колбы, ступка и весы.
Парень не сдал инвентарь в скупку, даже оказавшись в этой яме. Костя засуетился, пытаясь предложить пустого чая и стесняясь своего убожества, но я лишь молча сел на единственный стул.
— Рассказывай, Костя. Как ты дошел до жизни такой? — спросил я спокойно.
Студент примостился на краю кровати и непроизвольно потянулся рукой к пустому карману жилетки. Фантомная привычка проверять время, которого у него больше не было. Его прорвало. Он говорил об отце-машинисте — путейской элите, о чахотке и о Техноложке, которую пришлось бросить.
— Прижало меня неделю назад. — Голос его дрогнул. — За комнату платить нечем. Пошел на Сенную к маклаку Пыжову. У меня часы были… серебряные, «Павел Буре». Наградные, отцовские. Единственное, что от семьи осталось. Пыжов обещал ссуду семь рублей. Дал пять, вычел проценты за месяц вперед. Я через неделю пришел выкупать — у товарищей по курсу занял. А лавка закрыта. Сиделец его, Митрофан, в щелку скалится: «Барин болен, уехал». Вчера прихожу — а Пыжов говорит: «Срок вышел, голубчик. Твои часы проданы». И ржет мне в лицо.
Я достал абу — серебряную монету в двадцать копеек. Положил на стол.
— Это тебе на жито и молоко. И печь протопи, а то плесенью сам обрастешь.
Студент смотрел на серебро как на чудо.
— Я не могу… за что?
— Это аванс, Костя. За будущую консультацию. А часы твои я верну. Считай, это моим подарком будет.
Пора было переходить к делу.
— Ну, выкладывай, Константин Сергеич. Что умеешь руками и головой?
Костя встрепенулся.






