Контуры более четкие, хоть и мутные.
Конюхов хмуро всматривался в снимок, потом пожал плечами.
– Ну, вижу какое-то уплотнение. Мало ли что это может быть – спавшийся участок легкого, осумкованный плеврит, старый рубец… Да просто снимок такой, артефакт какой-нибудь! Ничего криминального я тут не вижу.
– Я считаю, что это опухоль, – настойчиво повторил я. – И чтобы ее лучше рассмотреть, нужно сделать снимок в другой проекции. Хотя бы в боковой. Или прицельный снимок этой зоны.
– Опять вы за свое, Разумовский! – начал терять терпение Конюхов. – Лишний раз облучать ребенка в таком тяжелом состоянии? Чтобы удовлетворить ваше любопытство адепта? Я на это не пойду! Парень и так уже дозу получил!
Я понял, что его не переубедить. Тогда я повернулся к Марине.
– Марина, – сказал я твердо, но мягко. – Вашего сына можно спасти. Но для этого нужно точно знать, с чем мы имеем дело. Я уверен, что это не просто «Стеклянная лихорадка». Пожалуйста, настоите на дополнительном снимке. Это может спасти ему жизнь.
Марина растерянно смотрела то на меня, то на Конюхова.
– Но… господин лекарь говорит… облучение… – пролепетала она.
– Мамочка, поймите, – Конюхов решил надавить на нее. – Если ваш сын получит излишнюю дозу облучения по настоянию… э-э-э… неопытного специалиста, и это повредит его здоровью, ответственность будет на вас. Вы готовы ее взять?
Марина замолчала, кусая губы. В ее глазах метались страх и сомнение. Вот он, классический прием – запугать ответственностью.
Я понял, что пора идти ва-банк.
– Марина, – я посмотрел ей прямо в глаза. – Лекари сейчас не знают точно, что с вашим сыном. Они говорят, что это «просто стекляшка», но сами видите – ему все хуже. Если это действительно «стекляшка» и она так протекает, то, боюсь, прогноз неутешительный, он может умереть от дыхательной недостаточности. Но если это опухоль, и мы ее вовремя обнаружим и начнем правильное лечение, у него есть шанс. Очень хороший шанс. Выбор за вами.
Марина несколько секунд смотрела на меня, потом на своего сына, потом снова на меня. В ее глазах появилась решимость.
– Делайте, – твердо сказала она, поворачиваясь к Конюхову. – Делайте дополнительный снимок. Я… я даю согласие и беру всю ответственность на себя.
Внезапно, приборы у кровати Сеньки истошно запищали, заглушая все остальные звуки в палате. Красные лампочки замигали, как на новогодней елке, только вот веселья это не добавляло.
Мальчик на кровати обмяк, его дыхание стало прерывистым, почти незаметным, а лицо начало стремительно приобретать тот самый неприятный синеватый оттенок, который я так хорошо знал.
Остановка дыхания, мать ее!
– Кислород! Адреналин! Быстро! – рявкнул Конюхов, бросаясь к Сеньке.
Я среагировал на автомате, еще до того, как он успел договорить.






