– Потом все расскажу! Просто поверьте мне!
Не обращая внимания на их истошные вопли и попытки медсестер преградить мне путь, я быстро натянул на руки первые попавшиеся стерильные перчатки из вскрытой упаковки, схватил с инструментального столика флакон с антисептическим зельем и щедро полил им руки. Специального халата я, конечно, накинуть не успел, но это были уже мелочи.
– Пусти! – рявкнул я на медсестру, которая вцепилась мне в рукав, и буквально прорвался к операционному столу.
– Вот тут! Левее, чуть ниже! – верещал у меня в голове Бурундук, который уже сидел на плече у ничего не подозревающего Преображенского и указывал мне лапкой точное место. – Да не там, слепой ты крот! Еще левее! Вот! Теперь давай, колдуй, пока не поздно!
Под его чутким руководством, ориентируясь на его подсказки и свои собственные, хоть и ослабленные, но все же присутствующие ощущения «Искры» (которые сейчас, после появления этого пушистого комментатора, казалось, стали немного четче), я приложил ладони к груди Сеньки, чуть сбоку от основного разреза.
Нашел ту самую точку, где, по словам Бурундука, и находился эпицентр проблемы – место повреждения или раздражения нерва. Сконцентрировался, направляя туда весь свой запас целительной энергии, который значительно вырос после взятия следующего ранга.
Главное – расслабить, снять спазм, восстановить нормальную проводимость.
– Ты что делаешь, мерзавец?! – Преображенский попытался меня оттолкнуть, но я уперся, как бык.
– Спасаю вашего пациента, господин лекарь! – сквозь зубы процедил я, не отрывая рук. – Еще пара секунд…
И о чудо!
Или не чудо, а просто точное попадание. Писк приборов вдруг стал менее истеричным, синюшность на лице Сеньки начала медленно спадать, а на мониторе, показывающем сердечный ритм, хаотичные зигзаги стали постепенно выравниваться, превращаясь в более-менее нормальную синусоиду.
Мальчик сделал слабый, но самостоятельный вдох!
Преображенский и Конюхов замерли, с отвисшими челюстями глядя то на мониторы, то на меня, то на Сеньку. В операционной повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным писком аппаратуры, который теперь звучал почти убаюкивающе.
– Стабилизировался… – выдохнул наконец Конюхов, неверяще глядя на меня. – Как… как ты это сделал, Разумовский?
Операция быстро подходила к концу. Преображенский, хоть и пребывал в некотором шоке от произошедшего, все же был профессионалом и быстро взял себя в руки.
Опухоль, точнее, ее основная масса, была уже практически удалена еще до этого инцидента с нервом. Сейчас он лишь аккуратно завершал последние манипуляции, стараясь больше ничего не задеть.






