А ему за это пару рублей пообещают за рассказ, а там и пайка посытней и место теплей.
— Ложь, — процедила она.
— Это неважно. — Я поставил чашку. — А после он скажет, кем вам приходился, или соврет еще чего.
Анна Францевна стояла и смотрела на меня. Потом дошла до кресла и рухнул в него не глядя. Взяла графин, и горлышко звякнуло о край рюмки. Выпила, налила и снова выпила, а потом уставилась в пол.
— Скажет, — проговорила она. — Он и в лучшие свои дни был дрянь.
— И я так подумал, — подтвердил я.
— За рубль напоет. — Она криво усмехнулась. — Да он и рубля не спросит. Бесплатно, лишь бы слушали.
Помолчала.
— Я бы его сама придушила, — сказала она уже почти спокойно. — Вот этими руками и не дрогнула бы.
Ладонь разжалась и сжалась.
— Мужчина, когда его обидят, идет стреляться либо морду бить. А мы живем дальше и помним. Все помним, до последнего слова.
Она подняла на меня уже сухие глаза.
— Он мне руки целовал, а потом… — прикрыла она глаза.
— Помню, — кивнул я пытаясь поддержать.
Анна Францевна поправила платье на коленях, и голос у нее выровнялся.
— Ладно. Рассказывай, как это вышло.
— Мимо ехали, — начал я рассказывать полуправду. — Мы с Дюбуа катались, смотрели город, и извозчик повез через Солянку, а там торг, площадь, народу тьма. И стоит нищий с протянутой рукой.
— И ты его признал.
— Не признал, — качнул я головой. — Проехал мимо, уже и свернули, а меня будто в спину толкнуло. Велел воротиться, вылез, подошел и только вблизи разглядел. Он-то меня сперва не узнал, — продолжил я. — А как узнал, так в снег и рухнул. На колени и заскулил.
— Он всегда был труслив, — поморщилась она. — А я думала — мягок.
— Я его за шиворот поднял. И скажу как есть: в тот миг чуть не убил.
Она подняла голову.
— И что помешало?
— Он закашлялся, — сказал я. — Кашлял долго, минуты две, согнувшись пополам, а после тряпку от лица отнял, и на ту тряпку поглядел, она в крови. Понял, что все уже сделано без меня.
Анна Францевна отвернулась к окну, где снег валил косо и фонарь напротив расплывался желтым пятном.
— Он про вас спрашивал, — сказал я.
Она не ответила и долго молчала, а я не мешал.
— Иди сюда, — произнесла наконец.
Я поднялся и подошел, а она взяла меня за здоровую руку и подержала.
— Я знаю, бесенок, — сказала Анна Францевна. — Знаю, что ты хотел как лучше. Ты всегда хочешь как лучше, оттого с тобой и беда. И довольно об этом. Больше мы к этому не возвращаемся. Никогда!
— Как скажете, матушка. — Я кивнул.
— Вот и славно. — Она потянулась к чайнику и налила мне сама. — Пей. Совсем ведь остыл.
Я допил свой, а она свой и поставила чашку на блюдце, покосилась на мою перевязанную руку.
— Завтра с утра пошлю за Карлом Ивановичем. Врач это наш, — сказала она. — Пусть посмотрит.
— Так смотрели уже, — отозвался я. — Нынче утром, в Москве.






