В канаве, под забором, в реке, и всякий раз мне делалось легче. Думала, что его убили, надеялась на это.
Она усмехнулась в стекло.
— Хорошая я христианка.
Я промолчал, потому что любое слово тут било бы мимо.
Анна Францевна обернулась, и лицо у нее было мокрое, по щекам бежали дорожки слез.
— Где? — выдохнула она.
— В Москве.
— Своими глазами видел? — вздохнула она тяжко.
— Своими и говорил с ним, — кивнул я.
Она сделала два шага, остановилась посреди гостиной и оглядела ее.
— Как он? — тихо спросила она.
— Плохо, — выдал я.
— Я не о том. — Голос ее дрогнул.
— Армяк с чужого плеча, веревкой подпоясан, — начал я вспоминать. — Обмотки заместо сапог. Зубов половины нет, волосы клоками. Чахоткой болеет, похоже, кашляет в тряпку.
Она слушала не мигая.
— Баба при нем есть⁈ — Она отвернулась и выговорила в сторону, быстро, как выплевывают.
— Нет, — качнул я головой.
Она коротко кивнула и тут же вскинулась:
— Не смей на меня так смотреть!
— Я никак не смотрю, — пожал я плечами и соврал, потому что смотрел очень внимательно.
«Про бабу спросила вперед денег, — отметил я про себя. — Может, действительно любила?»
Она прошлась до окна и обратно, и на середине комнаты встала.
— Погоди, — медленно произнесла она. — Ты его нашел. Стоял рядом и говорил. Ты его отпустил⁈ — задохнулась она.
— Отпустил, — выдохнул я, чувствуя, что самое веселое впереди.
— Мальчишка! На нем заявление! Мое, моей рукой писанное, его по всей империи ищут! — Она хлопнула ладонью по столику, и рюмка подпрыгнула. — Тебе оставалось пальцем показать! Первому городовому! Дворнику! Кому угодно!
Я не шевельнулся, лишь нахмурился.
— Он умирает, — сказал я. — Недели две ему. Может, три всего осталось.
— Плевать! — крикнула она в голос, и в передней стукнуло. — Степан отскочил от двери. — Пускай подыхает, я не пожалею! Только подыхать он должен был там, где все видят! А не в норе, где о нем и собака не тявкнет!
— Анна Францевна…
— Ты за меня решил! — Она подступила ближе, ноздри белые, у виска бьется жилка. — Ты! Стоял и решал, что мне надобно!
Вот тут она попала, и крыть было нечем.
— Никто меня не просил, — сказал я. — Сам решил.
— И ты еще соглашаешься! Он меня по всему городу ославил, я из дому не выходила! А ты его отпустил и приезжаешь мне это за чаем рассказывать!
— Одну минуту дайте, — попросил я.
— Не дам! — заорала она в гневе, было видно, как ее трясет.
— Все равно слушайте. Отвел бы я его в полицию, а дальше суд, — начал я.
— И слава богу! — перебила Анна Францевна, продолжая зло на меня смотреть.
— Публичный. С газетчиками в зале, — продолжил я. — И слово дадут ему.
Она открыла рот и закрыла.
— Он покойник и знает это, — сказал я. — Терять ему нечего. Скажет, что печати не крал, а ему ее давали. Что векселя при вас подписывал, с вашего ведома.






