ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Из жалкого слабака — в вершителя судеб. Моя держава держится на деньгах, жестокости и трезвом расчёте. Нынче передо мной распахиваются новые возможности, а стражи порядка отдают честь. Но положение и деньги — лишь новая арена для прежней игры. Противники уже не те, что дворовая шпана. Думаете, я смягчился? Напрасно. Барин Дмитрий Шимохин Из жалкого слабака — в вершителя судеб. Моя держава держится на деньгах, жестокости и трезвом расчёте. Нынче передо мной распахиваются новые возможности, а стражи порядка отдают честь. Но положение и деньги — лишь новая арена для прежней игры. Противники уже не те, что дворовая шпана. Думаете, я смягчился? Напрасно. ==================== Глава 1 Глава 1 Глава 1 Убежать мы не могли, ну и ладно. Стоим. Городовой вышел на нас — молодой, усы еще жидкие, шинель на морозе застегнута до горла. Я поднял фонарь повыше и огляделся. Барчук в хорошем пальто, при трости и с перевязанной рукой, еще один господин, хорошо одетый, и извозчик с ломом. — Что тут делаете? — спросил городовой, удивленно пуча глаза. — Мерзнем, — сказал я устало и совершенно честно. — Я спрашиваю, чего долбите. Я вздохнул и показал тростью на француза. — Вот, извольте полюбоваться. Учитель мой, мсье Дюбуа, из Парижа. Третий час доказывает, что стена не кирпичная. — Это как же не кирпичная? — Городовой моргнул. — А вот так. Утверждает, кирпич сверху для виду наклеен, для красоты. Говорит, у них во Франции все эдак строят и мы у них переняли. — Я этого не говорил! — вскинулся Дюбуа. —

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Барин

Дмитрий Шимохин

Из жалкого слабака — в вершителя судеб. Моя держава держится на деньгах, жестокости и трезвом расчёте. Нынче передо мной распахиваются новые возможности, а стражи порядка отдают честь. Но положение и деньги — лишь новая арена для прежней игры. Противники уже не те, что дворовая шпана. Думаете, я смягчился? Напрасно.

====================

Глава 1

Глава 1

Глава 1

Убежать мы не могли, ну и ладно. Стоим.

Городовой вышел на нас — молодой, усы еще жидкие, шинель на морозе застегнута до горла. Я поднял фонарь повыше и огляделся.

Барчук в хорошем пальто, при трости и с перевязанной рукой, еще один господин, хорошо одетый, и извозчик с ломом.

— Что тут делаете? — спросил городовой, удивленно пуча глаза.

— Мерзнем, — сказал я устало и совершенно честно.

— Я спрашиваю, чего долбите.

Я вздохнул и показал тростью на француза.

— Вот, извольте полюбоваться. Учитель мой, мсье Дюбуа, из Парижа. Третий час доказывает, что стена не кирпичная.

— Это как же не кирпичная? — Городовой моргнул.

— А вот так. Утверждает, кирпич сверху для виду наклеен, для красоты. Говорит, у них во Франции все эдак строят и мы у них переняли.

— Я этого не говорил! — вскинулся Дюбуа.

— Вот, — развел я руками, насколько позволяла рана. — Слышите? Он и вам сейчас начнет.

Городовой посмотрел на француза.

— И что ж, — спросил он осторожно. — Доказали?

— Доказал. — Я показал ему кирпич в руках Дюбуа. — Как есть кирпич, полномерный. Он теперь молчит.

— Я не молчу.

— Молчите, мсье. Молчите.

Городовой поглядел на кирпич, потом на нас, потом на лом. Видно было, как он прикидывает, чем это пахнет по службе. Тащить нас в околоток, а после объяснять приставу вот это самое ему совершенно не хотелось.

— Господа, — сказал он наконец. — Тут вам не место для споров. Езжайте.

— Едем.

Я нашарил здоровой рукой рубль и вложил ему в ладонь.

— За терпение. Ночь холодная.

Он подержал рубль секунду и тут же убрал.

— Езжайте, — повторил уже мягче. — И это… мсье своего придержите. Стена государева, а он по ней стучит.

— Придержу.

Он пошел дальше, качая фонарем, а я слушал, как скрипит снег под сапогами, и думал, что этот случай он будет пересказывать неделю, а то и две.

Прохор молчал, покуда фонарь не скрылся за поворотом. А после подсадил меня в сани под локоть.

— Трогай.

— Н-но, Зорька.

Полозья скрипнули. Мы выехали на площадь, и лампады у ворот проплыли справа. Шапку я снял загодя. Дюбуа свою тоже.

«Обрусеет, ну, или свихнется», — мелькнула мысль.

Ехали молча.

У «Славянского базара» было светло и тепло. Я выбрался, оперся на трость, протянул заготовленную трешку Прохору, который с поклоном принял.

Швейцар открыл нам дверь, и мы оказались в тепле.

Подойдя к метрдотелю, я распорядился:

— Ванну в номер.