Он налил себе на палец, сделал крохотный глоток и зажмурился.
Письмо лежало у него на столе, уже распечатанное.
— Прочел, — сказал он, поймав мой взгляд. — Дважды прочел. Она мне с лета не писала, а тут на трех листах. Ну, рассказывайте. Как она? — посмотрел он на меня, беря чашку с чаем.
— Хорошо, — только и выдал я.
— Голубчик. — Он поглядел на меня поверх чашки. — «Хорошо» я и от лакея услышу. Как она?
— Оклемалась после скандала. Свет ее принял обратно, и не просто принял — нынче она в фаворе. Приглашения приходят стопками, и она их перебирает, решая, куда идти, а куда нет.
— Так. Дальше, — заинтересованно подбодрил он меня.
— За приютом следит сама. Часто ведомости смотрит и с директора спрашивает, сколько дров ушло и почему муки взяли больше прежнего.
Модест Аполлонович поставил чашку.
— Дров, — повторил он. — Она спрашивает про дрова?
И я просто кивнул.
Старик откинулся на спинку и засмеялся — тихо, беззвучно, одними плечами.
— Слава богу, — сказал он. — А то мне писали, что слегла и не встает. Я, признаться, собирался ехать. В моем положении это, знаете ли, целое предприятие.
— Железная она, — улыбнулся я уголками губ.
— Железная, — согласился он и поглядел на портрет над камином. — Она такой не была, голубчик. Она такой сделалась.
Я пригубил чая: вкусный с какими-то травами и медом.
— А про вас я читал, — обронил старик, размешивая варенье в чае. — И про генерала вашего читал, и про подкидыша. Господин Дорошевич пишет зло, но выпукло. У нас на другой день выходит.
Он поглядел на меня с любопытством.
— Половину, я так понимаю, присочинили?
— Половину, — согласился я.
— Которую? — с иронией глянул он.
— Ту, где я герой, — улыбнулся я в ответ.
Старик хмыкнул и больше про газеты не спрашивал.
— Ну а вы? — Он повернулся ко мне всем корпусом. — О себе расскажете и о приюте?
— Благодаря Анне Францевне он поистине расцвел. Мастерская швейная есть и лавка, где сбываем.
— Мастерская — это что же, три бабы с иголками? — попытался поддеть он меня.
— Нет, что вы, машинки «Зингер», — хмыкнул я едва заметно.
Модест Аполлонович поднял брови.
— В приюте?
— В приюте. Девчата строчат сами, делают готовые вещи.
— И куда сбываете?
— Лавка на Апраксином дворе. Костюмы суконные по восемнадцать рублей, без торга. Пальто зимнее по двадцать восемь.
— Восемнадцать. — Старик прищурился, и я увидел, как он в уме что-то быстро сложил. — А берут?
— Берут. Приказчики, мелкое чиновничество, мещане городские. У портного такой костюм дороже, а базарную рвань им носить не по чину. Мы посередке и встали.
— И как, идет?
— Идет, — сказал я. — И останавливаться мы не будем.
Модест Аполлонович поставил чашку на блюдце, аккуратно, без стука.
— Вот оно как, — произнес он. — Голубчик мой, я тридцать лет ревизовал казенные заведения, уж насмотрелся.






