— Только уговоримся сразу, голубчик, чтобы после обиды не вышло. Я ему напишу, что вы есть и что я вас видел, и только. Помогать вам или не помогать — решит он сам, я в это мешаться не стану. Он не мальчик — разберется.
— Понял.
— Точно поняли?
— Точно, даже такое знакомство лучше иметь, чем не иметь.
Старик поглядел на меня и медленно кивнул.
— Хорошо сказано.
Он с кряхтением поднялся и дошел до стола, придвинул чернильницу и стал писать — не спеша, старательно, изредка задумываясь над словом. Потом посыпал песком и подул сам, не доверив Игнату.
И, не поднимая головы, спросил:
— Руку где повредили?
— Упал. Неудачно.
— И оттого прихрамываете?
— От того же, — кивнул я.
— Дурная нынче зима. — Он подал мне конверт и посмотрел прямо. — Гололед, голубчик. Скользко. Особенно, я слыхал, по кривым переулочкам.
Я выдержал взгляд.
— Особенно там.
Старик кивнул и больше об этом не говорил.
Провожать он вышел сам, волоча плед, и Игнат ковылял следом с моим пальто.
— Кланяйтесь ей, — сказал Модест Аполлонович. — И передайте, что я на нее не в обиде, она поймет.
— Передам.
— И вот что. — Он придержал меня за здоровую руку у самой двери. — Она просила отписать, что я о вас думаю. Отпишу хорошее. А вам скажу иначе, потому что в письме такого не пишут.
Он помолчал.
— Вы, голубчик, старше своих лет по уму и хватке. Это бывает, и оно полезно в деле, но очень мешает жить. Так вы уж как-нибудь не забывайте, что вам пятнадцать.
— Постараюсь, — кивнул я.
— И приезжайте. Не по делу — просто так. Я вас чаем напою и всеми своими ревизиями замучаю до полусмерти, — улыбнулся он по-доброму.
— Как будет возможность. — Я улыбнулся в ответ и, распрощавшись, покинул дом.
Прохор дремал на облучке, надвинув шапку на глаза. Я забрался в сани, и мы поехали.
Я вертел разговор в голове с конца к началу.
«Читал газеты. Про дрова смеялся. Про восемнадцать рублей посчитал в уме за одну секунду. И письмо написал сразу, не торгуясь и не набивая себе цены».
Остаток дня ушел на сборы. Дюбуа разложив билеты на столе.
Перед отъездом решили посетить ресторан, и только мы уселись, как раздалось:
— Явились! Ты гляди, Пантелей, а мы уж думали, укатили не простившись!
Люди за соседними столиками обернулись на голос. Дюбуа втянул голову в плечи.
Пришлось идти к знакомцам.
Нас усадили, налили, придвинули блюда.
— Вот уезжаем уже скоро, — развел я руками.
— Стало быть, домой? — Пантелей отхлебнул настойки.
— Домой. Вечерним поездом, — озвучил я.
— Дело хорошее. — Кузьма покивал. — Дома оно завсегда лучше. Мы вон тоже через неделю тронемся, покуда пути стоят.
Он вдруг посерьезнел, полез за пазуху и выложил на скатерть сложенную вчетверо бумажку.
— Держи, паря. Тут писано, где нас в Москве сыскать, а где на Лене. На Лене-то сложнее, но дойдет, ежели через контору слать.
— Благодарю.






