ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В прошлом существовании я блистал на операционном столе. Здесь же я — Илья Разумовский, безродный ученик-лекарь, без единой монеты и с крупицей магии, закинутый в иную Российскую Империю, где врачи вершат невозможное силой «Искры». Моё преимущество — это навыки из прежней жизни да редкая способность «Сонар». И ещё нахальный говорящий бурундук, мой фамильяр, который уверовал, что я его избранник. Да, я пашу на карете «скорой» с коллегой, который пьёт, и познал на своей шкуре косые взгляды и подковёрные игры сослуживцев. Но шанс начать заново выпадает раз в жизни, и я не упущу его! Лекарь — это судьба, а не ступень в Гильдии Целителей.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Я связалась с риелтором и хозяевами, — сказала она. — Они жутко извинялись за накладку с детской долей. Юридически всё оказалось сложнее, чем они думали, но они подключили лучших юристов и обещают утрясти за пару недель. Так что наши льняные шторы откладываются ненадолго.

Наш дом. В мире, где астральные паразиты лезут в мозги, а на федеральных трассах устраивают засады, — она выбирала шторы. И в этом было столько здоровой, нормальной, настоящей жизни, что я чувствовал, как от одной мысли об этом что-то тёплое разливается в груди.

— Пара недель — это ничего, — сказал я. — Шторы подождут.

Я наклонился к ней и поцеловал. Медленно, так целуют люди, которые знают, что никуда не денутся друг от друга, и поэтому могут позволить себе не спешить. Её губы пахли чаем и чем-то сладким — она ела печенье. Похоже овсяное, которое Коровин приносил в ординаторскую пачками.

— Пойдём, — сказал я, поднимаясь. — Проверим, как там мои пациенты.

Вероника встала, оправила волосы, подала мне ботинки. Я зашнуровал их — на этот раз пальцы слушались с первой попытки, двенадцать часов сна починили то, что сутки бодрствования сломали.

Коридор Диагностического центра в вечерние часы был другим. Тише. Мягче. Дневная суета улеглась, ночная ещё не началась, и в этом промежутке больница дышала ровнее, как пациент между процедурами.

Дежурное освещение давало тёплый, приглушённый свет, и наши шаги по линолеуму звучали негромко — мои тяжёлые, Вероникины лёгкие, в ритме, который совпадал сам собой.

Мы шли, и я держал её за руку. Просто так. Потому что мог. Потому что после суток, в которые я шил бурундучьи вены, орал на водителя скорой и колотил кулаком по столу перед менталистом, — держать за руку девушку, которая выбирает льняные шторы в наш будущий дом, было лучшей терапией из всех, что я знал.

Ордынская появилась из-за поворота.

Она шла навстречу нам, и я отметил, что выглядела она лучше, чем утром, — круги под глазами посветлели, щёки обрели немного цвета, движения стали увереннее. Похоже Семен заставил и её поспать, и поесть. Молодой организм сделал остальное.

Но когда Ордынская увидела нас с Вероникой, с ней произошло нечто странное. Она остановилась. Щёки, только что бледно-розовые, вдруг стали красными — ярко, густо, от подбородка до корней волос. Глаза метнулись в сторону, потом обратно, потом снова в сторону.

— Илья Григорьевич… — она запнулась. Руки сцепились перед собой, пальцы вцепились друг в друга. — Я как раз вас искала. Тут такое дело…

Я смотрел на неё с нарастающим интересом. Ордынская краснела часто — при похвале, при критике, при любом повышенном внимании. Но это был другой румянец.