ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В прошлом существовании я блистал на операционном столе. Здесь же я — Илья Разумовский, безродный ученик-лекарь, без единой монеты и с крупицей магии, закинутый в иную Российскую Империю, где врачи вершат невозможное силой «Искры». Моё преимущество — это навыки из прежней жизни да редкая способность «Сонар». И ещё нахальный говорящий бурундук, мой фамильяр, который уверовал, что я его избранник. Да, я пашу на карете «скорой» с коллегой, который пьёт, и познал на своей шкуре косые взгляды и подковёрные игры сослуживцев. Но шанс начать заново выпадает раз в жизни, и я не упущу его! Лекарь — это судьба, а не ступень в Гильдии Целителей.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Шипа чувствовала их через стены, через этажи, через всю больницу — так, как духи-хранители чувствуют своих сородичей. Не глазами, не ушами — чем-то более древним и точным.

— Они в безопасности, — ответил я мысленно.

Шипа моргнула. Медленно, по-кошачьи — одно длинное закрытие глаз, потом открытие. В кошачьем языке это означает доверие. В языке Шипы — «принято к сведению, двуногий, можешь идти».

Семён повернул голову. Увидел меня. И его лицо на секунду посветлело.

— Шеф, — сказал он тихо. — Никого не впускал. Как ты велел. Приходила сестра с назначениями, я взял через дверь. Тарасов заглядывал после того, как устроил менталиста в реанимации, сказал, что Корнеев стабилизирован. Коровин принёс бутерброды. Я их съел. Все четыре.

— Ты молодец, — сказал я. И имел в виду не бутерброды.

Семён кивнул. Принял, но не зацепился — не до благодарностей. Его взгляд вернулся к Величко, скользнул по показаниям монитора, по трубкам, по лицу дяди, и снова — ко мне.

И то, что он увидел на моём лице, ему не понравилось.

— Шеф, — сказал Семён, и его голос изменился. Стал жёстче, твёрже, с той неожиданной интонацией, которую я слышал у него впервые. — Иди спать. Прямо сейчас.

— Я в порядке, — ответил я. Автоматически. Лекарский рефлекс — отрицать собственное нездоровье, даже когда тебя качает, как берёзу в ветер.

— Ты не в порядке, — Семён поднялся с табурета. Встал. И я вдруг осознал, что он выше меня на полголовы, и что перебинтованные руки, которыми он упёрся мне в плечи, были на удивление сильными. — У тебя руки трясутся, зрачки разного размера, и ты держишься за дверной косяк, хотя думаешь, что нет.

Я посмотрел на свою левую руку. Она действительно лежала на косяке. Когда я за него взялся?

— Шеф. Послушай. Я не уйду отсюда. Дядя стабилен. Тарасов в соседнем боксе. Коровин внизу, в приёмном. Всё под контролем. А ты сейчас рухнешь прямо на этот линолеум, и мне придётся тебя тащить, а у меня ладони, и я буду очень зол.

Он говорил это без улыбки. Серьёзно, настойчиво, с той бесстрашной прямотой младшего перед старшим, которая появляется, когда младший понимает, что старший губит сам себя, и молчать — значит соучаствовать.

Мой ученик. Мой ординатор. Парень, который полгода назад боялся сделать инъекцию без одобрения, а сейчас выталкивал меня из палаты с уверенностью взрослого человека.

Я мог бы сопротивляться. Мог бы сказать «я старше по званию» или «не указывай мне» или любую из тех фраз, которыми врачи прикрывают собственную гордость. Но Семён был прав. И я слишком устал, чтобы врать.

— Ладно, — сказал я. — Ладно. Два часа.

— Шесть, — отрезал Семён. — Минимум. Иначе я позвоню Кобрук, и она тебя уложит административным приказом.

— Шантаж.

— Забота, — поправил он. И мягко, но настойчиво развернул меня за плечи к двери.

Коридор. Лестница.