— Всем выдохнуть, — сказал я негромко низким голосом, который я намеренно сделал хриплым и невыразительным, ни малейшего сходства с мастером Разумовским, который вчера стоял перед Реджинальдом и спорил о диагнозе. — Держаться уверенно. Мы просто везём тяжёлого пациента на срочное обследование. Ничего необычного. Ничего, что стоит запоминать. Вперёд.
Двадцать метров. Пятнадцать.
Колёсики каталки стучали по мрамору. Мне казалось, что этот стук слышит весь госпиталь, но разумом я понимал: в шуме утренней галереи наша каталка — одна из дюжины. Обычный транспорт. Обычная рутина.
Десять метров.
Реджинальд повернул голову.
Его движение было плавным, неторопливым — как поворачивает голову хищная птица, засёкшая периферическим зрением движение в траве. Ледяной взгляд скользнул по каталке, по простыне, по кислородной маске на лице лежащего пациента. Поднялся к Ордынской — задержался на секунду, не больше. Переместился на меня.
Я продолжал сжимать мешок Амбу. Спокойно. Двенадцать раз в минуту. Не смотрел на Реджинальда, смотрел перед собой — на спину Артура, на поворот коридора за постом охраны, на указатель «Лифты → Сектор Ди».
Взгляд Реджинальда задержался на мне. Одна секунда. Две. Три.
Он слегка нахмурился. Что-то зацепило его и я увидел, как между его бровей наметилась тонкая вертикальная морщинка, как будто он пытался вспомнить что-то, ускользающее на краю сознания.
Пять метров до поста.
Реджинальд шагнул наперерез.
— Доктор Пендлтон, — произнёс он, и от звука его голоса Артур остановился так резко, будто налетел на стеклянную стену. — Куда вы направляетесь с пациентом из закрытого блока без предварительного согласования?






